Макс Глэдстоун – Охотники за книгами Сезон 1 (страница 13)

— Руку, — вставил Менчу.

— Да, Руку. Я знаю, что ты не можешь предсказать, какова вероятность, что эту штуку удастся из него изгнать, тебе неведомо, что еще можно сделать, чтобы его разбудить. Понимаю, что никто ничего не скажет заранее. Но он же никуда не ушел, правда? Или он в другом месте?

— Мы полагаем, что он здесь, — ответил Менчу.

— И мозг у него функционирует.

— Да, — подтвердил Менчу. — В физическом смысле.

Она переместила ладонь с груди Перри на его лоб.

— А что он там чувствует? — спросила Сэл.

Повисла долгая пауза. Она видела, что Менчу подыскивает ответ.

— Один Бог ведает, — произнес он наконец.

— Бог и Перри, — поправила она. А потом: — Только Перри.

«Как до него достучаться? Он там совсем один, — подумала Сэл. — Где-то там. Совсем один».

И тут ей пришла в голову еще одна мысль, куда более страшная: «Вот только он не один. Совсем не один».

Шансы, что его смогут исцелить, найдут нужную книгу, казались совершенно призрачными. Нулевыми. Крошечная иголочка в целой шеренге стогов сена. Менчу, помнится, ей сказал, что однажды они нашли крылья. И колодец, дающий ответы на вопросы. Занятные и бессмысленные, совершенно бессмысленные вещи. Где же находится книга, которая вернет ей брата? И кто сумеет ее отыскать?

2

Габриэль жил в Мадриде совсем один, в квартире, в которой вырос: череда обшарпанных комнатушек, выходящих в длинный коридор, где попахивает плесенью — откуда именно, он никак не мог определить. Родители умерли: отец много лет назад, мать — вскоре после него, и Габриэль остался один среди их вещей. Обои начали отставать от стен: родители их поклеили, когда только сюда въехали. В самой большой спальне все еще стояла их двуспальная кровать, на ней лежало их покрывало. Габриэль ел за обеденным столом, который они купили вскоре после свадьбы. Задергивал на окнах занавески, которые когда-то сшила мать.

Из регулярных посетителей у Габриэля бывали только две соседки сверху — сестры Елена и Виктория. Они появлялись раз в несколько дней, когда им становилось невмочь рядом с родителями в их собственной, куда более тесной квартирке. Жилище Габриэля они считали своим колдовским замком. Для них здешние комнаты были бескрайними и бесчисленными, они могли исследовать их часами. От родителей у него остались всякие диковинки из дальних краев. Девочкам очень нравилась коллекция фигурок ангелов и животных, которую собрала мама Габриэля. Они доставали игрушки и играли с ними на обеденном столе, а Габриэль их чем-нибудь угощал. Девочки ему нравились, и он ценил их общество.

Оплачивать коммунальные услуги, пусть и с трудом, ему удавалось благодаря всякой мелкой работе. Устроился офисным клерком. Потом — кассиром в аптеке. Потом — управляющим кинотеатром. Эта работа оказалась самой интересной, хотя Габриэль и понимал, что она тоже временная. Кинотеатр разваливался буквально у него на глазах, обветшал он куда сильнее, чем его квартира. Хотя по улице проходили толпы народа, внутрь не заглядывал почти никто.

Кино Габриэль любил. Владельцу кинотеатра нравилась всякая потусторонщина, и Габриэля это устраивало. Раз в месяц они показывали «Дух улья». Показывали Бунюэля. Показывали Ходоровски. Габриэль сидел в заднем ряду — всего в зале было три-четыре человека — и уносился во вселенную фильма. Он знал: эти фильмы специально устроены так, чтобы тебе стало не по себе. Они проникают тебе в мозг и откладывают там яйца. Изменяют тебя. Но Габриэлю не становилось не по себе. Его такие фильмы успокаивали, уводили от реальности.

Но вот владелец решил закрыть кинотеатр насовсем и попросил Габриэля и еще каких-то парней, которых нанял прямо с улицы, привести помещение в порядок. Парни оказались откуда-то из Северной Африки. Откуда именно, Габриэль не спросил: показалось невежливо. Они почти не говорили по-испански, но работали на совесть. Габриэль выдал им парочку молотков, отверток и ломиков и поставил снимать оборудование — стойку, подсветку, ковролин: владелец надеялся их продать. Сам Габриэль пошел в подвал вытаскивать коробки с бобинами — к ним не прикасались уже много лет. Он не сомневался, что пленка давно погибла. Не могло быть иначе. Фильмы-то владелец любил, а вот имущество свое совсем не берег. Словом, теперь оставалось только все выбросить. Так Габриэль и нашел книгу.

Она лежала на верхней полке в чулане, вместе со старыми бобинами и заржавевшим гаечным ключом. Сколько она тут провалялась, Габриэль не имел ни малейшего понятия. Он снял ее с полки, подержал в руках. Большая — такая большая, что пришлось прижать ее к себе обеими руками, как ребенка. Тяжеленький ребеночек. Переплет из толстой кожи так сморщился и скукожился, что напоминал горный кряж, каким он предстает из иллюминатора самолета. Габриэль поднес книгу к свету свисавшей с потолка голой лампочки. Смутно просматривалось название — когда-то было вполне читаемое, не исключено, что даже и позолоченное. Но позолота давно облетела, да и сами буквы истерлись. Проведя по переплету ладонью, он заметил, что книга теплая.

У него возникло сильнейшее ощущение, что он отыскал вещь, отыскивать которую не следовало. Но все равно захотелось оставить ее себе. Когда пришло время отпустить парней, он не стал забирать книгу из подвала: ни к чему им ее видеть. После того как все ушли, он выждал, пока на улице станет тише. А потом, в тот же вечер, унес книгу домой в обеих руках.

Уходя утром, он оставил окна квартиры открытыми, она выстыла. Габриэль положил книгу на обеденный стол. Закрыл окна — рамы задребезжали. Под ногами заскрипели половицы. Переходя из комнаты в комнату, он острее обычного ощущал убогость своего жилища. Потрепанная кушетка, которую он помнил с детства. Использованию уже не подлежала. Плетеный ковер на полу — выношенный и выцветший. Кресло, которое он отыскал на улице и притащил домой. Убил на это два часа, а сам в нем почти никогда не сидел. Мрачная кухонька, ванная с облупившейся раковиной. Все фотографии на стенах были сделаны другими людьми, его самого не было почти ни на одной.

Габриэль взял книгу в руки. От нее по-прежнему исходило тепло — даже сильнее прежнего. Габриэль припомнил, что у него уже очень давно не было гостей, кроме Елены и Виктории. С родителями девочек он не знаком, так, кивают при встрече. Да и с другими жильцами дома тоже. Все они с его детских лет поменялись, никому из новоприбывших он не был представлен.

Не помнил он и когда хоть куда-то с кем-то ходил. Сам не знал, почему перестал звонить друзьям и отвечать на их звонки. Они через некоторое время махнули на него рукой, но он не помнил, когда именно это произошло. Тогда казалось: он принимает совершенно несущественные решения. Звонок, запись на автоответчике, эсэмэска. Тут же мысль: «Не хочется мне сегодня никуда идти». Сейчас стало ясно, что решения эти накапливались. Год за годом, шаг за шагом он выбирался из толпы, потом уходил в сторону — и остался в одиночестве.

О чем очень сожалел.

«Вот стать бы мне кем другим, — подумал он, — кем угодно, все был бы счастливее».

Его спальня находилась в конце длинного коридора. Он зашел туда, сел за письменный стол у окна. Положил книгу перед собою, раскрыл. Написана на незнакомом языке, он даже букв таких никогда не видел. Да и буквы ли это? Может, какой-то шифр? Непонятно. Он стал перелистывать страницы: вдруг найдется схема или картинка — хоть станет ясно, о чем вообще эта книга. Не нашлось. Бесконечные ряды незнакомых значков.

И тут, прямо под его пальцами, книга сделалась еще теплее. Чернила заколыхались. Строки сдвинулись и выстроились в знакомые Габриэлю слова, понятные ему фразы. Это была середина истории, очень длинной, со множеством событий и персонажей — сразу не разберешься, однако интересно, не бросишь. Габриэль перелистал книгу назад, к первой главе, прочитал первое предложение.

— Габриэль, — раздался голос совсем рядом.

Прямо у него за спиной стояла мама. Положила руку ему на плечо. Возле другого плеча, засунув руки в карманы, стоял отец и улыбался.

— Как вы тут оказались? — удивился Габриэль.

— Ты дальше читай, — ответил отец.

Стены комнаты замерцали, будто были сделаны из бумаги, подсвеченной с обратной стороны. Заколебались. По ним прошла волна. Половицы вспучились, потом встали на место. За спиной у него явно стояли и другие люди: он слышал приветливые голоса, смех. Посмотрел на отца. Но это уже был не отец. Этого человека Габриэль не узнавал, но понимал, что это друг, добрый друг. Мать тоже превратилась в кого-то другого, и Габриэлю казалось, что этого человека он знает много лет. Они вместе объехали весь мир.

Он поднял глаза, вгляделся в темноту за окном. Окно превратилось в зеркало. Вертикальный пруд, вода спокойная, безо всякой ряби. В воде — его отражение. Он увидел, что и он — уже не он.

Он превратился в человека куда моложе, утомленного долгим путешествием, но довольного тем, что совершил. Нет. Он превратился в пожилую женщину, которую переполняют воспоминания о десятилетиях, проведенных с другой женщиной, — все это время будто на острие ножа. Но она ни на что бы это не променяла. А теперь он — художник в самом конце жизненного пути. Он создал серию картин и уже знает, что они его переживут. Через двести лет люди будут смотреть на них с трепетом. А теперь он — девочка, у нее все впереди, одни голые возможности. Ее окружают толпы — родные, друзья, люди, которые скоро изменят ее жизнь.