Макс Гаврилов – Архонт северных врат (страница 8)
– Здравствуй, Хейт!
– Здравствуйте, падре! Простите, что заставил вас ждать!
– Нет, нет, – покачал головой кардинал, – я приехал раньше, ты не опоздал.
– Что-то случилось? Вы нечастый гость в Монтекассино теперь, к сожалению.
– У меня есть для тебя кое-что. Но сначала расскажи мне о том, как продвигаются поиски «Деятеля».
Хейт чуть было не выругался. Старый идиот! Прекрасно знает, как продвигаются поиски. Если назвать всё одним ёмким словом, слово «никак» подойдет лучше всего. Старое, обвисшее лицо Фурье иногда зарождало в голове Хейта мысли о глубоком маразме старика. Или всё же дела хуже, и речь идёт уже о полной деменции? Леваль подавил приступ раздражительности.
– Вы ведь осведомлены о ходе поисков, святой отец. Все уцелевшие помещения Шарля Леваля тщательно исследованы ещё в шестидесятые, камень не был найден, очевидно, он спрятал его раньше и совсем не в монастыре. Учитывая его возможности, Архонт мог спрятать «Деятеля» где угодно, и в каком угодно времени. Однако он не мог не оставить подсказки, или ключа, как его найти. По крайней мере, я в это не верю. Он оказался в безвыходном положении. Понимая, что с высокой долей вероятности погибнет, он наверняка позаботился о сохранении «Деятеля». – Хейт повторял эту историю кардиналу, который задумчиво кивал головой с видом человека, впервые её слышащего. – Известно, что за два дня до бомбардировки в сорок четвертом нацисты вывезли из монастыря шестьдесят восемь предметов. Список этих предметов получила из канцелярии Ватикана еще моя мать, он хорошо известен. За эти годы мы исследовали все перечисленные в этом списке предметы, последний раз – с применением ультрафиолета и сканеров. Безрезультатно.
Леваль не стал напоминать кардиналу, сколько времени и усилий понадобилось, чтобы собрать все картины, статуи и предметы, вывезенные нацистами и разбросанные после войны по всей Европе, Фурье был обо всём осведомлен не хуже самого Хейта. Он молчал, перебирая бусины на четках и, казалось, мысли его витали над долиной, вид на которую открывался с роскошной лоджии Paradise21. Леваль тоже замолчал. Добавить к сказанному было нечего.
– Всё, что я сейчас тебе расскажу, должно умереть с тобой, – наконец начал кардинал. – Неделю назад папой была открыта часть архива Ватикана, касающаяся Второй мировой войны. Среди прочего, были документы учёта перемещённых нацистами ценностей. В одной из папок, полученных после войны от советского правительства, обнаружился лист перемещения двух полотен, одно кисти Микелеанджело, «Леда и лебедь», второе – «Портрет молодого человека» кисти Рафаэля Санти. Знаешь, откуда они были перемещены и кто значится в протоколе передачи полотен?
– Этого не может быть…
– Монастырь Монтекассино, Шарль Леваль.
– Но наш список…
– Первый список, – перебил Хейта кардинал, – был датирован четвертым февраля сорок четвертого, этот же протокол – пятым.
– То есть, – Хейт лихорадочно соображал, – Архонт сам передал нацистам картины…
– Его попросту надули, – хмыкнул Фурье, положив руки на перила белоснежной балюстрады и всё также глядя вдаль. – По протоколу первоначальное место перемещения – Ватикан, но ниже обозначено новое место – Краков. Ключ к разгадке местонахождения «Деятеля» может быть только в картинах, потому как всё остальное мы перерыли десятки раз.
– «Портрет молодого человека» работы Рафаэля считается утраченным в Кракове в сорок пятом, здесь все сходится, – задумчиво проговорил Леваль, – но до тридцать девятого года картина находилась в коллекции Чарторыйских, как она попала в Монтекассино?
– Хейт, – обернулся к нему лицом кардинал, – нас не интересует картина. Нас интересует «Деятель». Ты должен найти его. – Фурье достал из кармана брюк смартфон, и палец забегал по экрану. Спустя несколько секунд из кармана Хейта прозвучал звук сообщения. – Это фото протокола. Займись картинами, ключ должен быть найден! И держи меня в курсе. – Он вновь отвернулся, и Леваль понял, что разговор окончен. Он коротко кивнул, и уже было пошел обратно в офис, как вдруг кардинал его вновь окликнул:
– Хейт! Чуть не забыл… Что за камеры ты разместил в закрытом хранилище?
Леваль выругался про себя. Месяц назад он договорился со смотрителем библиотеки Ватикана об установке двух видеокамер в её закрытой части. И об этом должны были знать только они двое.
– Я проверяю одну из своих догадок, падре.
Фурье выпятил нижнюю губу. Это означало крайнюю степень недовольства.
– Расскажешь?
– Пока нечего, падре. Если будет результат, обязательно расскажу.
Кардинал кивнул головой и Хейт зашагал прочь.
ГЛАВА 6.
Здание Главного Управления уголовного розыска имело четкую форму квадрата, и возвышалось в пять этажей над окружавшим его сквером. Дмитрий посмотрел на часы. Одиннадцать – сорок пять. Он ускорил шаг, перешёл дорогу и обогнул небольшую часовню, находящуюся с Управлением за общей изгородью. Это соседство всегда вызывало у Бажина усмешку. Он не был законченным атеистом, но за годы службы в уголовном розыске превратился скорее в «бродячего философа», как он сам себя называл. Служба делала людей, занимающих кабинеты за этими высокими стенами, адептами рационализма, именно поэтому часовня и воспринималась Дмитрием инородно.
– Кап…, – он запнулся, вспомнив, что уже четыре дня как майор. – Майор Бажин, мне к генералу Лебедеву. Назначено на двенадцать. – Он приложил к стеклу удостоверение.
Дежурный бросил взгляд на монитор, потом на фотографию в документе и нажал кнопку турникета.
Генерал Лебедев был старым другом отца. По окончании юридического института Дмитрий был распределён в один из райотделов города Омска, где и начал службу, состоящую из ночных дежурств, выездов на бытовые ссоры, в среде полицейских именуемых «кухонным боксом» и тихих корпоративных возлияний за запертыми дверями кабинета. Бажин был убеждённым противником всевозможных протекций и кумовства, поэтому никогда не обращался за помощью ни к отцу, ни к его московскому другу. Через полтора года службы он вдруг отчётливо понял, что даже малейшего просвета в его жизни в ближайшие годы не предвидится. Он даже помнил, как это произошло. В тот день он закончил дежурство и открыл сейф, в глубине которого поблескивала бутылка. Взгляд его упал на знакомую толстую папку. Он достал её из сейфа и аккуратно положил на стол. Это были его эскизы. Бажин перебирал каждый, бережно переворачивая листы, полные его надежд, мечтаний и интересов. Давние грезы о мире живописи и архитектуры и безуспешные попытки поступления в Институт искусств. Дмитрий сложил всё обратно и поехал домой. Тогда он единственный в жизни раз попросил отца о помощи. И отец помог. Бажин перевелся в Москву, в отдел по борьбе с хищениями культурных ценностей. Это были лучшие годы его службы. Здесь он понял, что работа может быть по-настоящему интересной. Молодой оперативник Бажин с удовольствием метался по заданию руководителя отдела то в архив, то в Третьяковку, то в таможенное управление. Дмитрий присутствовал при консультациях с экспертами-искусствоведами, знал несколько крупных арт-дилеров и жадно впитывал в себя информацию о рынке предметов искусства. Четыре года назад отдел был расформирован. Это известие стало одним из самых больших разочарований Бажина, стоящим в сознании вместе разве лишь с проваленными попытками поступления в институт. В уголовном розыске Дмитрий остался. Остался, не обращаясь к генералу Лебедеву и не пользуясь никакой протекцией, хотя многие из бывших сослуживцев покинули стройные ряды полиции. Тем удивительнее был вчерашний звонок генерала.
– Алло, Дима?
– Да, Николай Сергеевич.
– Приходи завтра к двенадцати в Управление, есть разговор. Пропуск выписал тебе уже.
– Есть, товарищ генерал-майор!
В приёмной обнаружилась секретарша, женщина без возраста и макияжа, хотя, возможно, первое вытекало из второго. Она поправила на носу тонкие очки без оправы, на секунду отвлеклась от монитора и кивнула на дверь справа:
– Добрый день! Проходите, вас ожидают.
Когда Бажин вошел, Лебедев подписывал какие-то бумаги. Он поднял глаза на Дмитрия и кивнул на стул:
– Садись.
С минуту он перелистывал страницы, почти не глядя подписывал, изредка покачивал головой. Бажин давно не видел Николая Сергеевича, последний раз они встречались еще у родителей, в Омске. К чести для генерала, Дмитрий не находил в нём особых изменений. Всё такой же подтянутый, с крепким торсом спортсмена и худоватым лицом аскета. Казалось, что напротив сидит не генерал и аппаратный работник, а ветеран подразделения спецназа. Наконец, он закончил и отложил бумаги в сторону, несколько секунд смотрел на Бажина, затем произнес:
– Ну, здравствуй, Дмитрий! Как родители? Как служба?
– Да все в порядке, товарищ генерал, родители всё также, служба…. Тоже хорошо, вы ведь знаете…
– Знаю, знаю, – рассмеялся Лебедев. – Начальство тобой довольно. Отец то ещё не на пенсии?
Бажин терпеть не мог пустых разговоров. Генерал и без него прекрасно знал, что отец ещё оперирует и на пенсию не собирается. Они часто созваниваются, и носителем новостей Дмитрий быть просто не в состоянии, Лебедев и без него знает все новости. Оставалось ждать окончания прелюдий, благо, что генерал сам скоро понял, что пора переходить к главному.