Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 82)

Тополев быстрым шагом настиг начальника отряда, собирающегося уходить на вахту, и поинтересовался, почему его вдруг переложили на менее удобное верхнее место. Тот ответил, что это его распоряжение. Гриша уточнил причину и получил неожиданный ответ:

— Потому что ты балласт: нигде не работаешь, отряду не помогаешь, — заявил Хазиев.

— Вы прекрасно знаете, почему я не работаю! — стараясь сдержаться, несмотря на нахлынувшие на него эмоции, почти выкрикнул Григорий. — А отряду за эти годы я помог материально на много десятков, а то и сотен тысяч рублей. Про нематериальную помощь я вообще промолчу: устанете слушать.

— Ну, а сейчас ты не хочешь сдавать на сто шестую и на ремонты? — спокойно спросил Хазиев, стараясь его успокоить.

— То есть если я сдам деньги на ремонт и сто шестую, то меня переложат обратно и не будут третировать? — уже намного тише и не так раздраженно спросил Тополев.

— Конечно!

— Но это же вымогательство получается? — чуть не засмеявшись, уточнил Григорий.

— Я у вас деньги не вымогал! — испуганно отреагировал Хазиев.

— Именно этим вы сейчас и занимаетесь! Не надо меня трогать — как то говно, и я вонять не буду. Дайте досидеть спокойно до звонка.

— Пойдем, покажешь мне, где ты лежал и куда тебя переложили.

Они зашли в спальное помещение, и Гриша показал, где спал четыре месяца до этого и куда его переложили без согласия. Было понятно, что Хазиев впервые видит его шконку, но тот с невозмутимым видом сказал:

— Вот это ваше новое спальное место, и я как начальник отряда приказываю вам отдыхать здесь.

— Я вас понял. Тогда я оставляю за собой право написать на вас заявление о вымогательстве.

Гриша взял лист бумаги и сгоряча написал заявление на имя Болтнева со всеми подробностями, фамилиями и суммами, а затем передал эту бумагу на вахту дежурному под роспись. Ждать пришлось недолго. Через пять минут Тополева уже вызвали. Когда он выходил из калитки локалки отряда, то столкнулся с Лешей Ермаковым, который возвращался с вахты воодушевленным и немного загадочным.

Алексей был молодым, крепким парнем из новеньких. Он был местным, тамбовским, и так же, как вся молодежь отряда, выступил единым фронтом против беспредела активистов. Вместе с Гришей принимал участие в подготовке того самого рокового для прежнего завхоза собрания, разрабатывал новые правила и бюджет ведения общего хозяйства. В какой-то момент он вдруг отошел от разборок и как будто сдулся, оставив Гришу практически в одиночестве в этой незримой борьбе.

— Не гони волну, Гриша, — тихо попросил его Ермаков.

— Чего? — резко и яростно переспросил Тополев.

— Не торопи события и не подставляйся. Скоро все изменится в лучшую сторону. Поверь мне!

— Я никому не верю! Я сам за себя, потому что за меня никого нет! — с обидой ответил Григорий и пошел дальше, в сторону административного здания.

В кабинете начальника оперчасти его раздели донага, обыскали одежду, снимая все на видеорегистратор. Измаилов вместе с начальником отдела безопасности с таким рвением шмонали Григория, что тот вслух предположил, не хотят ли они ему чего-нибудь подбросить.

— За кого ты меня принимаешь? Ты кого во мне увидел? — обиженно залепетал Ильяс.

— В первую очередь — сотрудника ФСИН и опера. Но если вы не такой, то, значит, мне повезло, и теперь я буду знать, что вы — приличный человек.

— Одевайся! Все чисто! — скомандовал Измаилов.

— А что вы хотели у меня найти? Записывающее устройство в жопе или видеокамеру в левом соске? А может быть, диктофон в одежде? Что?

— Одевайся, я сказал! — со злостью продолжил Ильяс. — Процедура такая.

Затем он дал Грише бланк опроса и попросил написать объяснение по факту вымогательства, засняв на камеру устное и письменное подтверждение случившегося с ним преступления со стороны ответственного сотрудника колонии. Тополев подробно описал свою позицию, по просьбе опера, указав место, время, свидетелей и обвиняемых им лиц.

— Предупреждаю тебя о статье Уголовного кодекса о даче ложных показаний, — сказал Ильяс. — Если не найдешь как минимум двух свидетелей, то я разверну это дело против тебя. Тебе дадут еще как минимум год. Ну, не год, но точно дадут! Показательно, для острастки остальных. Твое заявление точно пойдет в следственный комитет, поэтому готовься к новому сроку. А пока, возможно, придется тебя в ШИЗО сажать. Иди в коридор.

Тополев вышел и пошел в сторону вахты, но Измаилов его окликнул и вернул обратно в кабинет.

— Стой пока здесь. Я дочитаю твое объяснение.

Изучив весть текст до конца, он посмотрел на Григория с укором и отправил в отряд.

Восьмой уже гудел, как улей. Все были в курсе случившегося, и по бараку носились сдвоенные чувства страха и уважения.

На следующий день Гришин соотрядник Шандыбин пригласил его поговорить. Он рассказал, что ходил на черную сторону и поделился новостями о произошедшем в их отряде с блатными. И теперь опасается, что Григория могут избить, опустить или еще чего хуже. Ему обосновали, что против зеков нельзя писать заявы — даже против козлов. Тополев его успокоил, объяснив, что написал заявление только на отрядника, а завхоз и его прихвостни — лишь инструменты для получения материальной выгоды или запугивания контингента. Это пояснение слегка привело Шандыбина в чувство, и все же на нем не было лица, а руки тряслись. Он явно переживал, что своим желанием помочь Грише оказал ему медвежью услугу, и решил хоть как-то исправить ситуацию.

После утренней проверки Шандыбин пригласил Леху Герасимчука поиграть в нарды, после чего Алексей прибежал к Тополеву и предложил свои услуги в посредничестве между ним и начальником отряда.

— Я сейчас же пойду к Хазиеву и от своего имени предложу уговорить тебя забрать заявление взамен на гарантии отсутствия у тебя неприятностей, — вкрадчиво и по-доброму сказал Леша.

— Я согласен и без предоставления гарантий, так как прекрасно понимаю, что отрядник мне их дать не сможет, — согласился, недолго думая, Тополев. Он и сам уже начал переживать, что дал волю эмоциям и запустил малоприятный для всех процесс.

Герасимчук скоро вернулся и отчитался.

— Хазиев сам не хочет скандала и разбирательств, поэтому предложил в понедельник пойти вдвоем с тобой к Болтневу и забрать заявление. Просит тебя извиниться перед начальником колонии и объяснить, что ты написал заявление на нервах и все изложенное там — неправда, а ты раскаиваешься.

— Хорошо, я согласен, — подтвердил Гриша и пожал Герасимчуку руку в качестве одобрения сделки.

— Отрядник еще сказал, что уже подготовил для тебя взыскание, а может, и водворение в ШИЗО за отказ выполнять сто шестую, которая у тебя по графику в субботу. В случае твоего согласия он это все порвет и забудет.

— Прекрасно, — продолжая улыбаться, сказал Григорий и снова пожал руку Герасимчуку.

— Он еще постарается договориться на вахте, чтобы у тебя не было неприятностей, — закончил доклад Леша и пристально посмотрел в глаза собеседника.

На этом и поставили многоточие на радость Шандыбина, Герасимчука и отрядника. Алексей еще раз сходил к Хазиеву для закрепления результата и доложил, что на их уровне все оговорено, осталось дождаться понедельника и решения Болтнева.

Как только восьмой отряд вышел на обед, к Тополеву подбежал взволнованный Витя Рожков, знакомый из тринадцатого, и по секрету сообщил последние и очень важные, на его взгляд, новости.

— Послушай, я тут краем уха слышал, что в Кремле[145] готовится операция по твоему въебу[146], — тихо, почти шепотом сообщил Виктор.

— Не в первый раз, Витюша, не в первый раз… — равнодушно отреагировал Григорий.

— Как знаешь! Наш завхоз Кирюша сильно колготится со своим интересом откусить хоть что-нибудь от тебя при разборке. Болт и Карташов вызывали Жукова на вахту по поводу трех кур, что вы купили у баландера в обход разрешения блатных. А его самого- баландера — дернули в пятый, и он после определенного нажима сдал тебя. А еще у них там информация, что эти куры отлетели при шмоне в восьмом, поэтому и такой кипеж вокруг этих кур.

— Витя, кажется, ты все перепутал! — громко и задорно ответил Тополев. — Я реально удивлен этой движухе, если она действительно имеется, потому как история с баландером, который сам предложил мне и Жукову купить у него три курицы за пятьсот рублей и тем самым помочь ему закрыть долг, яйца выеденного не стоит! Если он сдуру не согласовал свои действия с блатными, то это его проблема, раз он живет по понятиям и подчиняется этой черной шушере, а мне и завхозу карантина Жукову насрать на их движуху, и спрашивать у кого-либо разрешения мы не собираемся и никогда не станем. Это рынок! Есть продавец и покупатель. Покупателю пофиг, откуда взялся товар, а продавцу плевать на то, откуда взялись бабки: главное — сделка. А что касается шмона… Кто-то, наверное, хочет прикрутить небрежное отношение к запретам? Так история этих кур проста: баландер отдал их нам на ПФРСИ, когда развозил баланду, и мы их тут же вместе с Жуковым превратили в жаркое, которое вечером чудесно съели, пригласив на трапезу еще шесть человек. Эти птички никогда в отряд и не попадали, а значит, отлететь на шмоне не могли. Понимаешь?

— На этом и стой! — поучительно и важно разъяснил Виктор. — Кто бы ни спрашивал, менты или кенты, так и говори, как мне рассказал.