Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 47)

Тополев вышел на сцену и произнес проникновенную речь про героизм советского народа во время Великой Отечественной войны, про подвиги на фронтах и в тылу, про страшные потери — как военные, так и гражданские — и про всеобщее ликование всей страны ровно семьдесят один год тому назад, когда по радио объявили о Победе. Суровый народец, сидящий в зале, заметно поплыл от идущих от души слов ведущего, а некоторые даже смахнули скупую мужскую слезу. Затем звучали фронтовые песни, перед исполнением которых Гриша рассказывал об определенной вехе войны с датами и цифрами. Сам он исполнил «Песню о далекой Родине» и «День Победы», а когда он читал стихи Симонова «Жди меня», в зале стояла гробовая тишина, сменившаяся бурными овациями по окончании декламации.

Карпик — старший отрядник лагеря, — когда из зала вышел последний зритель, сбежал по лестнице, вскочил на сцену и принялся крепко жать руки выступавшим, а Григория даже приобнял.

— Мужики, это было гениально! Я даже всплакнул. ОВР[88] вас никогда не забудет! Считайте, что поощрения у вас в кармане.

— Проверим! — прокомментировал Гриша, когда отрядник ушел.

— Посмотрим, — сказал Оглы.

— Будем надеяться, — весело поддержал коллег Николай Степанов.

«Ушастый обещал мне два поощрения за мои денежные вливания, но и самому тоже надо стараться их зарабатывать», — подумал Гриша и решил закрепиться в клубе.

Слава о том, что Григорий неплохо разбирается в уголовной юриспруденции и пишет ходатайства и жалобы в суд, дошли из третьей колонии довольно быстро, тем более что на кухне в ЛИУ-7 работал Леха Кочетов — его бывший сосед по восьмому отряду на трешке, активно рекламировавший способности Гриши. В первую очередь к нему стали обращаться мужики из его первого барака с вопросами о возможности снижения срока и наличия ошибок в их решениях суда. Таких просьб сперва было немного — опытные сидельцы понимали, что за работу надо чем-то платить, а лишних денег у них не было; да и мало кто хотел тешить себя пустыми надеждами. Тем не менее Тополев с удовольствием брался за все дела, сразу же поясняя, что делает это бесплатно, только ради интереса и изучения подробностей их уголовных дел.

Не стали исключением, конечно, и работники клуба. Как оказалось, Дима Оглы и Николай Степанов были цыганами. Эта новость сильно удивила Гришу. Ну, если Оглы с его фамилией, слегка смуглой кожей, черными волосами и золотыми зубами еще как-то отдаленно мог напоминать цыгана, хотя своей круглой физиономией и очень крепким мускулистым телосложением был больше похож на сибирского мужика, то Степанов вообще был лысым и с рязанским лицом. Они оба прекрасно и без акцента говорили на чистом литературном русском языке и иногда перебрасывались между собой фразами по-цыгански. Объединяла их и статья Уголовного кодекса: у каждого из них была 228 часть третья[89]. При этом Дима Оглы сидел практически по делу, а Николай попал как кур в ощип.

Судя по приговору суда, Дмитрий и его жена промышляли продажей сильнодействующих наркотиков в своем поселке в Тамбовской области. При обыске у них дома были найдены расфасованные по пакетикам героин, гашиш и марихуана. Сдали их клиенты-наркоманы, которые и стали основными свидетелями по делу. Дима получил восемнадцать лет лишения свободы в колонии строгого режима, а его жена — одиннадцать. Их четверых детей отправили в детский дом.

Несколько раз перечитав приговор, Тополев обратил внимание на то, что, кроме чистосердечного признания Димы Оглы, в деле против него больше ничего не было. Показания свидетели давали только против супруги: что, мол, она продавала им дурь. Смывы с рук — экспертиза, подтверждающая наличие наркотических средств на коже, а значит, прямое отношение к фасовке товара, — у него были чистыми, в отличие от жены, и вообще складывалось впечатление, что во всей этой преступной комбинации он был лишним.

— Так и было, — подтвердил догадку Григория Оглы. — Она в секрете от меня банчила[90] наркотой прямо у нас дома. Денег хотела заработать. Не поверишь: я даже в курсе не был. Приходили к ней эти наркоши, когда меня не было. Товар она забирала, когда к родителям ездила без меня, ну, а расфасовывала в постирочной комнате: я туда и не ходил никогда. У нас по цыганскому укладу мужчина в бабские дела не лезет. Когда менты с обыском пришли и вытащили наружу всю эту грязь, я был в шоке. Сначала просто убить ее хотел, а потом остыл, подумал и предложил следаку, что все возьму на себя, если он выведет жену в ранг свидетеля и снимет с нее все обвинения. Думал, что спасу ее, и она с детьми останется, поднимет их, пока я сидеть буду. А эта гнида мусорская наобещал мне с три короба за признанку и кинул! Вот как им можно верить после всего? Когда судья мне срок огласила, я чуть сознание не потерял: в голове все помутилось, поплыло. Ведь он мне гарантировал не больше восьми лет, а ей — максимум условно, когда с выводом в свидетели не вышло. Я в себя пришел только в СИЗО. Десять лет отсидел в ИК-1 в Тамбове и решил заявление сюда написать. Здесь, говорят, у таких, как я, больше шансов на УДО, чем на единичке.

— А как дети? Где они? Что с ними? — с участием поинтересовался Гриша.

— Старшая в одном детдоме. Мы созваниваемся. Она со мной только общается: мать не признает после случившегося. А малыши — в другом. Им звонить запрещено, да и не помнят они уже меня, наверное. Слишком малы были, когда нас арестовали. Я на все пойду, все вытерплю ради того, чтобы к ним вернуться как можно быстрее!

— Дима, скажи мне, пожалуйста, как человек уже опытный и много повидавший в тюрьме, — начал Гриша. — Я тут изучил дело Степанова, послушал его версию произошедшего. Как ты считаешь, он правду говорит, что не виноват совсем?

— Коля — человек чистый и очень порядочный, — задумчиво сказал Оглы. — У него огромная цыганская душа, которая вырывается на свет через его удивительный голос, когда он поет, через его стихи и музыку, которые он пишет, через отношение к людям. Он и правда впустил к себе в дом этого подлеца Игната, когда тот, больной и немощный, постучался к нему в дверь. Коля вы́ходил его, выкормил, дал работу. Он собственник большого приусадебного участка, вел нехилое хозяйство: овцы, куры, гуси, козы, конь даже был. Куда ж цыган без коня? Игнат, как поправился, начал помогать ему. Трудился справно, но незаметно для Коли встал на прежнюю кривую дорожку и снова принялся за старое — торговать героином. Перед тем как опергруппа подъехала к дому Степанова, этот гад Игнат сбежал, как будто его предупредил кто-то. Естественно, менты нашли все, что надо, у Коли дома и за отсутствием другого подозреваемого задержали его. Слава Богу, на наркоте не было его отпечатков пальцев, все экспертизы показали, что он не наркоман и к наркотикам отношения не имеет, признание ему хватило ума не написать, в отличие от меня, и тем не менее он получил десять лет — по нижней границе третьей части.

— А этого Игната так и не нашли? — возмущенно спросил Григорий.

— Нашли через год. Мертвым, — грустно пояснил Дима. — Я вижу вопрос в твоих глазах: «Как же его посадили ни за что?» Ты пойми: у ментов в Тамбовской области есть определенное негласное правило: стопроцентная раскрываемость по особо тяжким преступлениям. Поэтому им вынь да положь надо найти любого подозреваемого, а уж его виновность они докажут при любом раскладе. Ну, а прокуратура и суд их всегда поддержат.

— Ты знаешь, Дим, похоже, что такая же ситуация по всей стране, а не только у вас на Тамбовщине. Вон Троц из четвертого отряда — наш новый коллега-клавишник: я тоже его дело сейчас изучаю. Так вот, он получил пять лет за то, что пострелял из пистолета своего друга и бывшего одноклассника. Тот приехал к нему в гости в Воскресенск[91], они крепко выпили и пошли спать. Наутро Троц проснулся, вынул из кобуры макаров[92] друга — тот работал охранником и имел право на ношение боевого оружия — и начал палить по бутылкам во дворе. Приехали менты и забрали обоих в отделение. Так вот дружок детства, чтобы не лишиться лицензии, а заодно — и работы, написал заяву на гостеприимного одноклассника, что тот, мол, украл у него пистолет и начал стрелять без разрешения. Мусора не дураки: решили, что раз кража из жилого помещения, то это часть третья статьи158, а это уже раскрываемость квартирной кражи — а значит, и палка[93] весомей, и награда солидней. Вот и заехал Троц на пять лет за то, что в своем дворе решил пострелять из пистолета, взятого в своем же доме у друга, который свое спокойствие и репутацию поменял на сломанную жизнь своего товарища. Прекрасный обменный курс! Я тебе честно скажу: если бы мне эту историю кто-нибудь рассказал, я бы в жизни не поверил, но тут я все собственными глазами прочитал в приговоре суда. Куда мы катимся?

— Согласен с тобой. Систему победить невозможно! И даже бороться с ней бесперспективно и слишком накладно выходит, — с грустью констатировал Дима.

— Да, но ее можно и нужно менять. Если отменить палочную систему в полиции, им не надо будет гнаться за выполнением плана и сажать всех подряд, лишь бы получить премию и медальку. Если судей выбирать, а не назначать, может быть, тогда они начнут сами приговоры писать, а не тупо копировать то, что им принес следователь, включат голову, попробуют обратить внимание на факты, а не на безосновательные обвинения. И самое главное: пока не начнут отпускать под залог или применять другие меры, не связанные с лишением свободы, ментам будет сложнее выбивать признательные показания: придется поработать и поискать настоящих преступников, а не сажать первых попавшихся дурачков и вешать на них все нераскрытые преступления в отделе.