Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 46)
«Что? Все-таки, значит, я ее люблю, получается? Не прошло и года? — подумал он. — Она-то точно меня любит. Вон как смотрит на меня! Помогает, заботится, готова ради меня на многое. Ну, а я что? Готов ли я ей ответить взаимностью или нет? Может, это не ревность, а чувство собственника, у которого уводят любимую игрушку? Я всегда мечтал о любви и взаимности, о нежности и верности. Так вот оно все — сидит напротив меня и улыбается, щебечет что-то там приятное… Или все же не люблю? Не знаю, не понимаю… Вот уедет она сейчас, и я загрущу. Значит, люблю… А назавтра и думать о ней забуду и вспомню только вечером, когда телефон в руки попадет. Значит, нет? В общем, пока секса не будет, ничего я себе ответить в этом плане не смогу. Ждем!»
Они проболтали в общей сложности три часа, причем весь последний час в их беседе активно участвовала дежурная сотрудница. Она давала Ларисе советы, как ей в следующий раз ехать на поезде и на такси от станции, где и в каких магазинах лучше покупать продукты для передачки и в какое время приезжать к колонии. Грише она доверительно рассказала, как ему строить отношения с Новиковым, чтобы гарантированно выйти по УДО, и какой судья больше благоволит заключенным, а какой меньше. На прощание Лариса помахала рукой, уходя в сопровождении дежурного офицера, и послала воздушный поцелуй.
И действительно, посылка оказалась как никогда скудной, но очень полезной. Белоснежное постельное белье, которое заказал Григорий, было очень кстати. Заправив казенное синтепоновые одеяло в новенький пододеяльник, натянув широкую качественную простынь на матрас и надев свежую хрустящую наволочку на подушку, Тополев обеспечил себе спокойный беспрерывный сладкий сон и оптимальный процесс уборки кровати после подъема. Шесть пар трусов и носков обновили его гардероб, позволив расстаться с уже рваным и затертым от частых стирок бельем. Шариковый дезодорант тоже был, кстати, перед летней жарой, а бритвенный станок с пятью лезвиями ожидался больше всего остального. Пара палок колбасы и три килограмма сыра, сто пакетиков чая и банка кофе, кетчуп и сгущенка, имбирь и баночка меда — это все, что смогла купить и привезти Чувилева, и на том ей спасибо.
Перед звонком Аладдину Гриша решил привести в порядок свои мысли, чтобы быть готовым к любому возможному повороту в разговоре, и для самоорганизации записал несколько фактов в свой дневник.
— Привет, Аладдин! — негромко поздоровался Гриша, стоя с мобильником в спальном помещении отряда. — Это Гриша Тополев. Узнал?
— Гришенька, родной! — закричал в трубку Мамедов. — Рад тебя слышать! Как ты там, дорогой?
— Все в порядке, спасибо. Еще год и пять месяцев осталось. Как ты? Как Фатима?
— Слава Аллаху, я дома, рядом с женой и детьми, а остальное неважно.
— Очень рад за тебя, ты молодец!
— А у тебя что с УДО?
— Вот отправил документы в суд. Жду, когда назначат заседание.
— Перспективы есть?
— Не знаю пока. Все туманно.
— Будем надеяться, что у тебя все получится, — сказал Аладдин и перешел к сути вопроса. — Лариса передала мне твою просьбу. Зачем тебе такие деньжищи?
— Деньжищи? — переспросил Гриша. — По сравнению с третьей колонией, где я до этого был, это копейки! Там все ценники от пятисот тысяч начинаются.
— И все-таки, — настаивал Аладдин.
— Мне надо доплатить за спокойную отсидку без прессинга и штрафных изоляторов, а также за гарантированные поощрения, чтобы по УДО уйти, — резковато ответил Григорий.
— Я тебя услышал. Это действительно большие деньги для меня, и перед тем, как я попрошу их взаймы для тебя, мне нужно точно понимать, когда ты их сможешь отдать.
«Ничего себе! — подумал Гриша. — Неужели это тот самый Аладдин, с которым я сидел в Бутырке? Который преподносил себя окружающим не иначе как шоколадный король — если не всей России, то уж точно Москвы и Московской области. Который рассказывал, что для него несколько миллионов долларов — небольшие деньги и что когда он освободится, то обязательно найдет меня и поможет мне, чего бы ему это ни стоило…»
— Так что, трех месяцев тебе хватит? — переспросил курд.
— Должно хватить, — успокоившись и взяв себя в руки, ответил Григорий.
— Тогда пусть твоя Лариса завтра приедет ко мне домой, и я ей передам всю сумму взамен на расписку.
— Во сколько?
— Часиков в семь пусть подъезжает. Днем попроси ее мне позвонить, я сориентирую точнее по месту и времени.
— Спасибо тебе, Аладдин! Ты меня очень сильно выручишь, я тебя не подведу!
А что, собственно, Тополев хотел от своего Бутырского семейника? Большинство в местах лишения свободы накидывают на себя пух[87], рассказывают разные небылицы и дают несбыточные обещания. Все хотят выглядеть лучше, чем есть, богаче других и влиятельнее, но в действительности выходит совсем по-другому. Воздушные замки рушатся, слова забываются, а обещать — не значит жениться. Поэтому то, как повел себя с Гришей Аладдин, дорогого стоило. Он мог запросто послать его или вообще бросить трубку, сославшись на занятость, а он не только выслушал, но и пообещал помочь, понимая весь тюремный расклад и зоновские законы, что если кинет, то очень сильно подведет — практически смертельно.
Гриша позвонил Чувилевой, объяснил ей весь расклад с Аладдином, получил заверения, что она обязательно завтра все сделает, как надо, и обещание набрать ему, как только деньги будут у нее.
Весь следующий день он был как на иголках. Несколько раз звонил Ларисе в течение дня, пока не услышал, что она договорилась о встрече в девять вечера в квартире у Мамедова.
После отбоя Ушастый позвал Григория в свой кабинет и протянул трубку.
— Тебя! Твоя! — сказал он.
— Алло! Ларсон?
— Привет! Деньги у меня
— Отлично! Ты умница! Спасибо тебе огромное!
Лариса молчала. Гриша догадался, что появились нюансы.
— Что-то случилось? — озадаченно спросил он.
— Он потребовал от меня написать расписку, — сказала она дрожащим голосом. Теперь настало время молчать Грише. — Я написала. На три месяца. Надеюсь, ты меня не обманешь.
— Не переживай, Ларисочка! Мы раньше этот вопрос закроем, вот увидишь!
— Я не переживаю. Что мне теперь с этой суммой делать?
— Их надо перевести на киви-кошелек, привязанный к номеру, с которого я тебе звоню, — спокойно и четко объяснил Тополев.
— Хорошо. Я сейчас зайду в торговый центр и все сделаю.
Через пятнадцать минут завхоз сообщил Грише, что деньги поступили, что он все свои обязательства выполнил полностью и в срок, и с ним приятно иметь дело, а мяч теперь на половине Миши, и он тоже не упадет в грязь лицом.
Тополев наконец смог вздохнуть спокойно — впервые за сегодняшний день. До начала августа насчет денег можно было расслабиться, а там впереди лето, суд и прочие возможные события, о которых сейчас он думать не хотел. «Как-нибудь, да устроится», — подумал Григорий и, довольный собой, пошел спать.
Седьмого мая после обеда к Грише подошли завхоз клуба Дима Оглы и Николай Степанов. Он, как обычно, сидел на лавочке в беседке и читал. Они подсели рядом и сразу завели разговор — без лишних заходов и расспросов о делах и планах на будущее.
— Ты поможешь нам организовать праздничный концерт в клубе к девятому мая? — спросил Оглы, даже не поздоровавшись.
— Сегодня руководство колонии поручило нам провести массовое мероприятие для осужденных к празднику, — продолжил Степанов. — А у нас в клубе, кроме меня, выступать некому. Нам позарез нужен ведущий — это в первую очередь. А если ты еще и петь можешь, то вообще супер!
— Неожиданное предложение, — сказал Гриша и улыбнулся.
— Вот! Вот! Видишь? — почти закричал Николай. — У него улыбка такая, как нам надо, и внешность солидная: вылитый конферансье!
— Спасибо, конечно, — поблагодарил Тополев. — Я очень польщен. Но вы уверены, что начальство позволит мне выступать со сцены?
— Это я беру на себя, — безапелляционно ответил завхоз клуба. — С Новиковым я уж как-нибудь договорюсь. Мне главное — получить от тебя принципиальное согласие.
— Я-то с удовольствием, — подтвердил Гриша. — Тем более я и петь могу, и стихи прочитаю.
— Отлично! — обрадовался Дима Оглы. — Тогда с тебя программа выступлений, а я пошел на вахту договариваться.
Через час совместно с Николаем репертуар и последовательность выхода артистов были подобраны, а ближе к вечерней проверке Григорий написал текст своего выступления и подводок к песням. Клубные были в восторге. Когда Оглы вернулся от замначальника колонии по воспитательной работе, то рассказал, что во время согласовывания состава участников концерта фамилия Григория вызвала у подполковника легкий тремор. «Пусть он только не пишет никаких жалоб!» — передал слова Новикова Дима.
Девятого мая в клуб согнали всех передовиков производства и отличников учебы. Набралось человек двести. Квадратное здание дома культуры внутри казалось очень большим. В зале с легкостью можно было усадить три отряда, а широкая сцена позволяла выступать целому ансамблю, тем более что барабанная установка, несколько гитар и синтезатор уже занимали свое почетное место. Самым дорогостоящим и ценным оборудованием были пульт эквалайзера и акустическая система, позволяющая создавать объемный звук любой силы. За пультом всегда сидел лично завхоз клуба: он не только руководил процессом, но и мог контролировать его, отключив микрофоны, если что-то пошло бы не так. По широкой боковой лестнице можно было подняться на балкон второго этажа. Там обычно располагались отрядники и дубаки, отвечающие за дисциплину при проведении массовых мероприятий.