Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 39)

— СУС, конечно, тут грустненький, — сетовал Василий в разговоре с Гришей. — Не то, что на четверке или трешке. Там общая жилка для всех, телевизор в ПВРке, связь, дорога[72] с черным бараком, холодильник с жратвой. Сколько хочешь валяйся на шконке — никто словом не попрекнет. И самое главное — общение с остальными и прогулки в дворике хоть весь день.

— А тут как? — полюбопытствовал Тополев.

— Тут полная задница! Во-первых, камера на двоих — при том, что я там буду один, пока такого же дурака не привезут откуда-нибудь. Во-вторых, от подъема до отбоя лежать на шконке запрещено. В лучшем случае на маленьком стульчике в полжопы сидеть можно. Как только глазок в двери открывается, надо сразу подскакивать. В-третьих, кроме радиоточки под потолком в вентиляции никаких развлечений нет. И, в-четвертых, гулять только два часа в день — и то в крошечной камере на улице.

— И так весь год? — с ужасом предположил Гриша.

— Прикинь? А еще если закемаришь и не подскочишь с табуретки, или на пол присядешь, или еще чего-нибудь натворишь, что ментам не понравится, то могут выписать взыскание — и тогда еще год плюсом сидеть.

— Я бы так не смог, точно! — сделал вывод Григорий.

— Ну, а мне придется, иначе кирдык. Годик я еще продержусь, я уже настроился, а больше — вряд ли.

— Сколько, получается, ты уже сидишь-то в общей сложности?

— Три года на общем, — начал загибать пальцы Василий. — Семь лет на строгом. И вот сейчас еще девятку дали. Итого девятнадцать лет получится.

— А оно того стоило? — качая головой в шоке от услышанной цифры, спросил Гриша.

— Ты имеешь в виду историю с гашишем на свиданке? Так это от жадности! Разница в стоимости грамма черного на воле и на зоне — в пять-шесть раз, поэтому я и решил заработать себе на освобождение миллиончик, чтобы хоть какое-то время прожить безбедно и беззаботно.

— Но, как обычно, что-то пошло не так… — резюмировал Тополев.

— Да, это точно. Меня барыга зоновский сдал. Я ему сказал, что скоро товар придет и я через него часть реализую, а он решил не плодить конкуренции и не снижать цену. Опера нас уже ждали, когда я со свиданки выходил. Жену мою на выходе захомутали, а у меня черняжки[73] в воровском кармане[74] нашли при шмоне.

— Послушай, а если тут такой грустный СУС, как ты говоришь, почему бы тебе на восьмерку не уехать и там в более легких условиях тот же год не отсидеть?

— Я бы с удовольствием, только там меня уже ждут блатные с пиками[75]. Я же по их понятиям барыга, да к тому же не курсованный[76], так что либо в расход, либо на бабло огромное, а у меня его нет. Поэтому мне на волю одна дорога — только отсюда.

— Что значит «не курсованный барыга»? — полюбопытствовал Григорий.

— Любой, кто торгует на зоне, неважно чем — наркотой или газировкой, по понятиям барыга. Чтобы заниматься торговлей, надо поставить в курс смотрящего и получить разрешение от положенца или вора. Если такого разрешения нет, то ты не курсованный, а значит, тебя надо наказать, чтобы другим неповадно было.

— А что же ты не курсанул? Опять пожадничал?

— Да, они двадцать процентов на общак забирают, а еще десять — под крышу, и еще куча всяких поборов. Почти половину отдать надо с прибыли! — возмущенно ответил Вася. — А я-то хотел всего разик торгануть по-крупному — и все, а иначе пришлось бы минимум два раза герыч затягивать[77] на зону, а у меня больше длительных свиданок не предвиделось.

— Зато теперь у тебя точно в ближайшие пять лет свиданок не будет, пока жену не освободят, — заключил Григорий и похлопал Василия по плечу. — Жадность порождает бедность! А в твоем случае — еще и срок конский в придачу.

— Согласен, — грустно ответил Вася и опустил голову.

Кормежка в ЛИУ-7 сильно обрадовала. После тройки, где на первое и второе была капуста, причем было абсолютно неразличимо, где суп, а где гарнир, тут подавали котлеты — рыбные и мясные — и сосиски, в разнообразных супах плавали куски мяса, на завтрак полагались творог и яйца, а на ужин предлагали свежее молоко из ближайшего колхоза — прямо из-под коровы. На гарнир — разные каши, вплоть до гречневой, и картофельное пюре. Ну, а про местные компоты и кисели можно было слагать легенды. Колония эта была лечебной, и питание было соответствующим. А самое главное, заместитель начальника колонии — армянин по национальности — оказался очень приличным человеком, не позволявшим воровать ни себе, ни подчиненным. Поэтому у зэков на столе было все то, что привозили с базы и поставляли подрядчики, а также благодарные фермеры в качестве бартера за оказанные услуги по ремонту их техники.

Промышленная зона тут была вдвое меньше, чем в ИК-3. Здесь тоже был швейный цех, примерно тех же размеров, что и на трешке, большое производство пластиковых окон с современным западным оборудованием, теплицы с овощами и большой ангар со слесарными мастерскими по ремонту автотехники, выполняющими заказы разной сложности — от шиномонтажа до стапельных работ и ремонта двигателей. Рабочих редких специальностей выискивали по разным зонам и переманивали на семерку под предлогом сладких коврижек и обещая досрочное освобождение. И правда, хорошие специалисты получали высокую зарплату и по протекции администрации проходили суды «на ура». К примеру, на швейке хороший закройщик или швея мог зарабатывать до двадцати пяти тысяч в месяц, на производстве окон средняя зарплата была около двадцати, а у механиков иногда доходила до пятидесяти. Поэтому такой симбиоз работающих зэков и администрации приносил выгоду обеим непримиримым по идее группам.

На работу выходило больше девяноста процентов контингента, причем некоторые цеха трудились в две смены: дневную и ночную. Внутри жилой части зоны оставались в основном завхозы с дневальными, работники, обслуживающие внутренние территории, и ученики школы, которых здесь было не так много. Возраст школьников варьировался от восемнадцати до пятидесяти пяти лет: несмотря на известный во всем мире высокий уровень российского образования, в деревнях еще встречались малограмотные люди с тремя-четырьмя классами за спиной, поэтому в колониях таких с удовольствием обучали и даже доводили до получения аттестата о среднем образовании.

Несмотря на всю красноту лагеря, на жесткость завхозов и активистов, избивающих провинившихся по любому поводу для острастки остальных, завышенные требования по режиму со стороны администрации, лютость дубаков, любящих за разные легкие провинности ставить на вахте у стенки враскоряку, или, как они называли, в позе паучка, и бить резиновыми дубинками по спине и заднице, большинство сидельцев даже не думали отсюда уезжать и, наоборот, заезжая на Тамбовский централ по второму-третьему разу за новые преступления, просили отправить их в ЛИУ-7.

Начальник лагеря — симпатичный невысокий молодой подполковник с очень добрым лицом и проницательным взглядом, Ашурков Алексей Юрьевич — хорошо знал и любил свою работу. Он был одинаково строг как к подчиненным, так и к контингенту. Исправительное учреждение находилось дальше всех остальных от Тамбова и управления ФСИН, и поэтому проверяющих с гостями было намного меньше, а их визиты — реже, чем в других колониях и поселках. С одной стороны, администрация пользовалась своим географическим положением и чересчур трепетно относилась к переписке зэков со свободой, стараясь вообще не выпускать письма, даже закрытые, а всю входящую корреспонденцию зачитывали до дыр в бумаге перед тем, как передать адресату. А с другой стороны, руководство колонии гордо держало знамя показательной колонии и в любой момент было готово продемонстрировать товар лицом, поэтому территория ежедневно чистилась до блеска, трава зеленела, а все ветки на елках были перпендикулярны. Именно Ашурков придумал и создал действующую в учреждении систему кнута и пряника — поощрения и подавления.

Бо́льшая часть контингента — люди серьезные, со строгого и особого режимов, некоторые здесь уже не в первый раз. Положительно характеризующие себя осужденные работали на промке или занимали административные должности, и с ними все было просто: за хороший труд — досрочно домой, за провинности — высылка в другую колонию. Но встречались и такие, которых называют непримиримыми или тупыми. Этих отправляли в девятый репрессивный отряд, где завхозом был самый здоровенный и накачанный активист зоны, который вместе с такими же дневальными устраивал адское пекло для соотрядников, заставляя их целый день выполнять сто шестую статью: драить полы, убирать мусор и культивировать землю. А тех, кто открывал рот, жалуясь на тяготы судьбы, или несогласных выполнять распоряжения показательно избивали в каптерке или сушке, а то и на улице, прямо под камерой. Били сильно и жестоко, не опасаясь ломать кости, оставлять синяки на видных местах и сотрясать головы. Жаловаться такому пострадавшему на вахту было бесполезно — после полученных травм от зэков его ставили паучком дубаки — и отрывались по-своему. После таких экзекуций большинство обычно ломалось, ну, а для самых стойких были штрафной изолятор и СУС. Поэтому с дисциплиной и порядком во вверенном Алексею Юрьевичу учреждении все было на высшем уровне: показательно и хорошо.

В карантине завхозом был наглый и невоспитанный парнишка лет двадцати пяти по прозвищу Собака — за склочный характер и постоянное выяснение отношений с окружающими. Правда, Собака «лаял» не на всех, а только на тех, кто не мог дать отпор или кинуть ответку. Гришу он попробовал прессануть в первый же день, но после того, как был прижат в туалете к стене, а его кадык оказался между сильными пальцами Тополева, потерял к нему интерес и даже наоборот стал набиваться в друзья-приятели.