Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 26)

— Я же говорил, что Алик у нас звезда! — пояснил тихо подошедший Киба. — Он всем офицерам форму подшивает. За это имеет всяческие преференции.

— Я, между прочим, два плана в день делаю, а получаю так же, как все! — резко ответил Алик с обидой в голосе.

— А я что? Я ничего… Молчу! — посмеиваясь, сказал Киба. — Я же говорю: звезда!

На следующий день Григория вызвали с работы на вахту расписаться в приказе о приеме на работу. Там стояли Матрешка и Батон.

— Тебя что, на промку выпустили? — с явным удивлением спросил Тополева завхоз клуба.

— Что, Батон? — вдруг вместо Гриши вопросом на вопрос ответил Матрешка. — Попали вы с Коляном и Женьком? Наш Валера наплевал на вас всех вместе взятых и вывел пацана на работу, а вы все без бабла остались, — и громко засмеялся.

Батон развернулся и ушел.

Работа на швейке была увлекательной, но при этом и тяжелой. За неделю Григорий освоил все операции по шитью форменной одежды, начиная от карманов на машинке и заканчивая полной сборкой куртки на оверлоке. Каждый день, кроме выходных, с восьми утра все работяги собирались на плацу перед вахтой, около половины девятого стартовала процедура проверки явки на работу, внешний осмотр одежды и личных вещей. В девять часов все уже должны были находиться на своих рабочих местах и выполнять поставленный бугром на этот день план. С двенадцати до часу был обеденный перерыв с обязательным посещением столовой. После чего до вечерней проверки в шестнадцать часов все снова включались в производственный процесс для выполнения плана. С половины пятого и до половины седьмого был уже более легкий режим работы: если план еще не был выполнен, то работа продолжалась, если выполнен. можно было заниматься своими делами, не покидая рабочее место и цех.

На швейке ребята в основном подрабатывали за сигареты, подшивая арестантские робы, набивали зимние куртки дополнительными слоями синтепона, так как заводская «начинка» совсем не справлялась с защитой в холода. На продажу шили не только форму, но и наволочки, пододеяльники, даже шапки. Потому как всё, что поступало со склада, было ужасного качества: быстро рвалось или тлело от частой стирки. Те работники, кому дополнительные заработки были не нужны или у кого подшиваться для себя не было желания, ходили мыться или стирали. Словом, заняты все равно были все. Сережа Пудальцов в основном читал художественную литературу, а Киба — книги по закройке и шитью.

Каждый вечер возвращаясь в барак, Гриша с трудом дожидался команды «отбой», чтобы лечь на свою шконку и провалиться в сон до самого утра. Первые недели были особенно трудными: после года безделья тяжелый физический труд давался непросто. Тополев довольно быстро понял, почему рабочая часть отряда менее активна, чем те, кто сидит в бараке целыми днями. Это было особенно заметно по выходным. Работающие арестанты свое свободное время тратили на стирку, чтение книг, ведение переписки с судами и общение с родными по стационарному телефону, висящему на стене. Остальные предпочитали настольные игры, футбол на улице и просмотр телевизора.

Гриша любил погулять по локалке со своими соотрядниками и послушать последние слухи и новости, главным поставщиком которых был, конечно, Сережа Переверзев.

— Ты слышал, Кеглю в Москве поймали и отмутузили? — как всегда задорно и весело сообщил Сергей.

— Кеглю? — переспросил Гриша.

— Ну, Дубровского! Бывшего завхоза карантина, — пояснил Переверзев.

— Почему Кегля?

— Худой, однорукий — одним словом, похож на кеглю. И обрубок его тоже кеглю напоминает.

— Да? А за что его побили?

— Так он перед своим освобождением собрал тысяч триста с зэков за поощерюхи, должности на промке и зеленые бирки, а потом свалил, не выполнив своих обязательств. Так пострадавшие скооперировались, нашли исполнителей — не без моей помощи. И вот итог: Кегля бит нещадно и часть денег уже вернул. До конца следующей недели обещался все отдать.

— Неужели он кидала? — с сожалением спросил Гриша. — Я был уверен, что он порядочный человек…

— Да ты что! Он даже Гагарина — своего подручного — киданул. Пообещал ему свое место завхоза, Саша перевел ему двадцать пять тысяч за это. Когда Дубровский вышел на свободу, Гагарин ровно три дня пробыл исполняющим обязанности в ожидании приказа о назначении. Но мусора решили поставить на карантин Камаза из тринадцатого отряда. Так выяснилось, что Кегля и ему свою должность продал, только уже за полтос…

— А кто такой Камаз? — снова спросил Григорий.

— Да ты его видел наверняка. Раскачанный такой. Все время тяжести поднимает в локалке тринадцатого. У него папа — какая-то шишка в Тамбовской области. Сам-то он по сто одиннадцатой[49] присел — силу свою не рассчитал и покалечил несколько человек на свободе. Теперь будет карантин с колен поднимать после ремонта от Дубровского, чтобы по УДО поскорее выйти. Я так думаю, что папа его быстро отсюда вытащит.

— Слушай, Сереж, Батон на днях освободился по звонку. Он как, со всеми рассчитался?

— Батон красавчик! Ровно ушел. Либо деньги вернул, либо, как с Агрономом, свой долг в тридцатку переформатировал в назначение на свое место завхозом клуба. Как-то он с Яровым договорился, и наш любитель выращивать анашу с марихуаной превратился из сраного зэка-наркоши в уважаемого клубного козла[50].

— Странно! Откуда у него тридцатка-то взялась, чтобы Батону одолжить? Он же, как к нам в отряд заехал, из долгов не вылезал! То в нарды чирик проиграет Матрешке, то в карты Димону двадцатку, то в тотализаторе спустит пятак, — с недоумением спросил Гриша.

— Он же на свободе реально на своем приусадебном участке гектарами эту траву выращивал — за это и погремуху Агроном получил. Его, когда менты брали, то просто охренели от масштаба посевов и производства. Он им, правда, сразу денег зарядил немало, поэтому его дело превратилось в легкий сбыт по двести двадцать восьмой[51], а срок — всего три года. Ну, естественно, и осталось там у него баблишко на черный день. Вот он им сейчас и пользуется вовсю.

Сами наркоманы признаю́тся, что бывших у них не бывает. Первым делом после освобождения они мечтают о дозе. Даже в лагере находят возможность торкнуться и словить кайф. В восьмом отряде были четыре парня: Жора, Кисточка, Толик и Алтай, — отбывали свой срок по наркоманским статьям. Они придумали свой способ «улететь» от реальности на зоне. Ребята устроились в цех покраски готовой продукции, где приспособились нюхать ацетон и краску из полиэтиленового пакета. Однажды они так нанюхались, да и еще догнались самогонкой, что Толик принес Кисточку полуживого на плече и бросил на шконку. Жора с Алтаем даже не смогли подняться на второй этаж и уснули на лестнице. Толик, самый стойкий из них, смог позвонить по телефону своей девушке и даже поговорить с ней. После чего пошел в туалет и там вскрыл себе вены от горя и несчастной любви. Хорошо, что Матрешка, ложившийся спать после полуночи, пошел помыть руки и увидел Толяна в большой луже крови. Его отнесли без сознания на вахту в простыне, а оттуда — срочно в медсанчасть. Валера Иванов — отрядник восьмого — в эту ночь был дежурным офицером медицинского блока. Оказав самоубийце вместе с прибежавшей из дома врачихой медпомощь, он вернулся в отряд, врезал два раза по морде Зайцу за то, что он, дневальный отряда, не обеспечил порядок, а самое главное — вовремя не доложил ему о случившемся, что позволило бы предотвратить беду. В итоге Толику дали пять суток ШИЗО, Жоре с Кисточкой — по пятнадцать, а Алтая, как самого старшего из них, к тому же, как выяснилось, инициатора алкогольного возлияния, закрыли в штрафном изоляторе до освобождения. Всех остальных после кичи распределили по другим рабочим отрядам, чтобы в показательном восьмом даже духу нарушителей не было. После этого количество проживающих уменьшилось до семидесяти человек.

Отработав за машинкой чуть больше двух недель, Гриша неожиданно был назначен Кибой заместителем бугра. Его задачей стала раскройка материала и ускорение рабочего процесса в цехе за счет изменения производственных процессов и логистики шитья — перенаправления потоков заготовок между работниками. Буквально за несколько дней работоспособность выросла, что привело к заметному увеличению выпуска готовой продукции. Модернизация производства позволила выходить на более интересные и объемные заказы, увеличилась линейка выпускаемой продукции, а качество стало дотягивать до критериев ГОСТа. Киба, лично отвечающий за швейку перед администрацией колонии, был очень доволен результатом. Когда Николаич привел к нему Диму Баженова, который по просьбе Космоса, изолированного в ШИЗО до конца срока, потребовал от него убрать Гришу из замов в частности и со швейки в целом, получил жесткий отказ и был с позором выгнан вон.

— Этот вопрос окончательно решен и согласован с заместителем начальника Бойко. Так что идите, Дмитрий, и командуйте у себя в котельной! — жестко ответил Киба.

— Я ничего не могу сделать, — развел руками Николаич и заискивающе посмотрел на Баженова. — Это все Киба, я тут ни при чем…. — Баженов, обосранный с ног до головы, ушел, не сказав ни слова.

Александр Киба сидел по неприличной в тюремном сословии статье — «изнасилование». В свои сорок пять он многое повидал и ко многому притерпелся. Имея спокойный и уравновешенный характер, никогда не повышал голос и старался любую конфликтную ситуацию решать путем переговоров. Он безумно любил свою молодую жену и маленькую дочку, поэтому, когда дорогой немецкий внедорожник соседей чуть не сбил его ребенка на улице подмосковного дачного поселка, с присущей ему тихой яростью ворвался в соседский дом, чтобы выяснить отношения и получить соответствующие объяснения и извинения. В доме оказалась только молодая женщина в непотребно пьяном виде. На замечание Александра, что в таком виде садиться за руль не только противопоказано, но и преступно, она кинула в него стаканом с виски и хрустальной пепельницей. Причем у нее это так складно получилось, что у непрошенного гостя оказалась рассечена бровь. Саша попытался успокоить ее, но так как она бросалась в драку и несколько раз даже поцарапала его, ему пришлось связать ее эластичными бинтами, которые он нашел в шкафу соседского дома, и положить на диван. Вызывая полицию по ее адресу, он не учел, что соседом оказался прокурор одного из московских районов. С проходной поселка он тут же был проинформирован о случившемся.