Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 1. Надежды не тая. Россия. Наши дни III (страница 13)

«Хорошо, что хотя бы в резиновых перчатках», – подумал Григорий, принимая эту процедуру как должное.

– Одевайся! – снова скомандовал майор. – Сейчас мы составим опись вещей. Слушай внимательно и поправляй, если что.

Они записали все, что было на Григории, в амбарную книгу, где он потом расписался через отверстие в решетке.

– Какая статья? – поинтересовался полицейский.

– 159 часть четвертая.

– По вещам сразу видно, что мошенник, стопятьдесятдевятчик, к гадалке не ходи! Выходи, руки за спину!

Зачитал Григорию права, правила поведения в камере, правила движения по коридорам. Напомнил о праве охраны применять спецсредства в случае неповиновения и скомандовал «вперед».

Шок и интерес, страх и любопытство, неизвестность и безысходность – все это испытывал сейчас Гриша, проходя в сопровождении дежурного офицера по коридорам и лестницам изолятора на Петровке. Поднявшись на второй этаж, они остановились у двери с надписью «Склад». Там новоиспеченному арестанту выдали скрутку – матрас, подушку, одеяло и постельное белье. С этим большим тюком наперевес Тополев дошел до камеры, которая была справа в конце коридора. Продольный открыл дверь и запустил внутрь новенького узника.

Камера была размером не больше двадцати квадратных метров, с маленьким зарешеченным окном под потолком у противоположной от входа стены. Снаружи окно прикрывали металлические ставни, сделанные так, что через них можно было смотреть только вверх, поэтому Григорий смог разглядеть лишь верхний ряд окон противоположного корпуса здания. Слева от входа находилась параша, которую Валера Чурбанов ласково называл дальняком – дырка в полу, отгороженная деревянными щитами, высотой метра полтора. Далее был рукомойник и металлический шкаф с пустыми ячейками. Три кровати стояли у окна и одна – по правой стене напротив шкафа. Основания шконок были сделаны из металлических пружин. Посередине камеры стоял стол с приваренными скамейками. На столе лежали черствый хлеб и соль в кульке, сделанном из газеты. Стены камеры были в «шубе» – острая как иглы штукатурка, напоминающая шкуру доисторического зверя. Сокамерниками Гриши оказались наркоман, грабитель и воришка.

Длинный и очень худой молодой человек лет двадцати пяти славянской внешности с кучерявыми волосами, бегающими глазками и немного трясущимися руками оказался продавцом наркотиков. Его приняли в парке на продаже подставному покупателю, который оказался полицейским. Дома у него провели обыск и тоже нашли наркотики. Он во всем сразу признался, поэтому к нему отнеслись довольно гуманно: дали поесть и собрать вещи. После всех следственных действий привезли сюда, и теперь он ожидал решения своей незавидной участи. Задержан впервые, поэтому, как и Григорий, ничего не понимал в происходящем и плохо знал, какие реальные беды ему грозят – как в суде, так и в СИЗО.

Вторым был невысокий, но довольно крупный узбек, которого остановили у входа в метро, сказав, это именно он ограбил женщину, и привезли сюда. По-русски разговаривал сносно, но с сильным акцентом. Рассказал, что ни в чем не виноват, а на видео, которое ему предъявили в качестве доказательства вины, непохожий на него человек. Потерпевшая тоже его не опознала, но его все же арестовали и упекли.

Третий – вообще уникальный арестант: таджик-воришка. Маленький, худенький, смуглый и совсем не говорящий по-русски. Они с узбеком быстро нашли общий язык, и впоследствии именно он переводил всем рассказы незадачливого гостя из Таджикистана. Оказалось, тот работал в одной из московских управ дворником, его начальник попросил убрать незаконно привязанный к муниципальной стоянке велосипед. Тот, естественно, выполнил приказ бая. В этот момент мимо проезжал полицейский патруль, который с удовольствием его и задержал. По факту кражи был составлен рапорт. Никто не стал приглашать никаких переводчиков, разбираться в произошедшем и выслушивать что-то там тарабарившего не по-нашему человека. Патрульные ППС добавили себе «палку»11 за моментальное раскрытие кражи, а маленький таджик поехал в изолятор временного содержания.

Есть было нечего. Все, кроме отобедавшего дома наркомана, были голодны, поэтому, договорившись, на троих разделили оставшийся от предыдущих посетителей хлеб, смачно посыпали его солью и с большим удовольствием съели. Выслушав причины задержания друг друга и поболтав об условиях содержания и прогнозах на завтра, улеглись на шконки. Гриша дал таджику несколько советов через опекавшего его узбека. О том, что завтра ему обязательно надо потребовать в суде бесплатного переводчика, через которого он сможет объяснить свою позицию и заявить ходатайство о предоставлении документы из Управы района, где он официально работает. А еще – взять показания начальника, который потребовал от него выполнить свои должностные обязанности и освободить велосипедную стоянку от незаконно припаркованных транспортных средств. Таджик как полоумный кивал, делая вид, что понимает, о чем говорит Григорий, но, явно находясь в шоковом состоянии, не до конца воспринимал, где находится и что с ним будет дальше.

Около часа ночи все в камере угомонились и заснули. Толстенький узбек храпел, воришка велосипедов постанывал во сне, а наркоман с мошенником посапывали вразнобой. Глазок в двери камеры каждые двадцать-тридцать минут открывался и, застыв на секунды, тихо опускался вниз, не беспокоя узников каземата, которым предстоял тяжелый день и новые впечатления.

В шесть утра громко залязгали замки, и посередине железной двери камеры открылось небольшое окошко, через которое передали четыре алюминиевых тарелки с кашей, буханку еще теплого хлеба и четыре кружки с горячим сладким чаем. Григорий ничего, кроме хлеба, не ел уже двое суток, поэтому завтрак показался ему просто царским. Наркоман ничего есть не стал – его трясло с самого момента пробуждения, а гости с юга с радостью уплетали рисовую кашу за обе щеки. Свежевыпеченный хлеб приятно пах и был намного вкуснее того вчерашнего, черствого. Ели молча и с удовольствием.

Часов в восемь начали вызывать по фамилиям и вывозить на суды. Первым уехал наркоман, даже не попрощавшись с сокамерниками. Немного погодя забрали таджика, а потом – и узбека. Довольно долго Григорий оставался один и ждал вызова. Из-за стресса у него два дня не было стула, и теперь, когда он остался в камере в одиночестве, смог спокойно опробовать парашу по назначению. Делать это в присутствии других ему было неудобно и стыдно, поэтому теперь он получал огромное удовольствие, если можно это так назвать.

Около полудня дверь открылась, и выводной произнес фамилию Тополева. Гриша уже давно собрал матрас с подушкой и постельным бельем в скрутку, как делали вызванные ранее сокамерники, поэтому, услышав свою фамилию, не теряя времени на сборы, подхватил ее и смело вышел из камеры. Сдав тяжеленный моток из ваты и ткани, служивший ему кроватью, на склад и расписавшись в нескольких книгах, спустился в сопровождении двух охранников изолятора вниз по лестнице ко выходу и снова в наручниках сел в специализированную для развоза заключённых «газель».

– Это почему вдруг? – показывая полицейским руки в кандалах, недовольно и удивленно спросил Григорий. – На основании чего? Я еще даже не арестованный и не осужденный. Как это?

– А куда тебя везут, по-твоему? – спросил, хихикая, конвоир.

– В Таганский районный суд, на заседание об избрании меры пресечения, – продолжал настаивать Григорий.

– А как твоя фамилия?

– Тополев!

– Ну правильно! Магомед Таргоевич?!

– Нет! Григорий Викторович! – ехидно ответил Гриша.

Конвоир повернулся к охраннику, который вывел задержанного, и с удивлением переспросил:

– Ты кого привел? Это не мой подопечный! – Он повернулся обратно к Григорию и громко скомандовал: – Выходи!

Выяснилось, что вывести надо было не Тополева, а Топлеева, который «отдыхал» в соседней камере, и выводной просто перепутал фамилии. Если бы Григорий не обратил внимания на незаконность действий конвоиров с наручниками, то его увезли бы в другой суд, а там неизвестно, чем бы дело закончилось.

Снова руки за спину, снова обратно на второй этаж, опять получение скрутки, та же камера, снова ждать. Но недолго. Минут через пять снова открылась дверь, и на этот раз фамилия звучала уже правильно. Тот же маршрут, похожая «газель», на этот раз ехали точно в Таганский суд.

Задний отсек уже занят – в нем уже четверо сидят, поэтому Гришу засунули в одиночную камеру по левому борту машины. «Стакан» оказался очень узким, и длинноногий Григорий еле-еле в нем поместился. Его коленки болезненно упирались в переднюю железную стенку, а на кочках приходилось стучаться головой о крышу. Закрывая дверь тесного «стакана», куда с трудом проходили плечи Тополева, его сильно ударили по больной руке.

Автозак двинулся с места, и Грише стало совсем некомфортно: было нечем дышать, тесно, заболели плечо и колени. Стараясь поменять позицию, то привставая и сгибаясь в три погибели, чтобы разгрузить от боли колени, то, наоборот, присаживаясь и упираясь конечностями в стены, давая отдохнуть напряженной от скручивания спине, Григорий нетерпеливо попросил конвоиров приоткрыть дверь, дабы вздохнуть полной грудью. Они отказались: по инструкции во время движения все должно быть закрытым. Пришлось хватать воздух носом через маленькие отверстия в верхней части двери. Но его все равно катастрофически не хватало, и Гриша начал паниковать и задыхаться. Почти в полуобморочном состоянии Тополев доехал до суда и там еще с полчаса ожидал, пока освободятся камеры в подвале здания. В остановившуюся машину кислород не поступал, и Грише оставалось лишь дышать спертым воздухом из салона автозака.