Макс Фрай – Вселенная Ехо (страница 337)

– А кто вы?

Наконец-то до меня дошло, что этот человек не может быть простым официантом.

– Я тот, с кем вы сейчас говорите, – уклончиво ответил он. – Какая разница, кто я? Я здесь работаю. Да, кстати, видите эту парочку у окна? Сделайте одолжение, не пытайтесь с ними поздороваться. Они будут вам рады, но… Одним словом, если вы не хотите, чтобы этот прекрасный мир все-таки рухнул, вы выйдете отсюда как ни в чем не бывало.

– А кто они? – спросил я. – Я отсюда не могу разглядеть.

– И не надо, – отрезал он. – Могу сказать только, что эта милая дама с вашей помощью проиграла один забавный спор. Кажется, сейчас она собирается расплатиться.

Я увидел, как женщина, сидящая у окна, дотянулась через стол до своего спутника и звонко чмокнула его в щеку.

– Символическая расплата, – прокомментировал официант. – Старик Один куда великодушнее, чем может показаться при первом знакомстве. Так вы исполните мою просьбу?

– Да, конечно. Я бы и сам не стал к ним приставать. Когда-нибудь, в другое время, в другой жизни. Но только не сейчас.

– Это правильно, – одобрительно сказал мексиканец.

Я поднялся со стула, с трудом передвигая ватные ноги, направился к выходу. Официант критически оглядел меня с ног до головы и придержал за локоть.

– Вы замерзнете. Подождите, я дам вам свое пальто.

– Замерзну? Май месяц, и у меня теплый свитер.

– Не май, а декабрь. Двадцать пятое декабря, а вы как думали?

Я грузно опустился на стул и молча сидел, с тупым любопытством прислушиваясь к звону в собственной голове, пока он не принес мне старенькое черное пальто. Оно оказалось немного широко и коротковато, но жить было можно.

– Счастливого Рождества, герр Макс! – сказал официант, почти силком выставляя меня за дверь. – Как вам мой подарочек?

Косточки сладких плодов в моем кисете по-прежнему остаются гладкими, как чело дурака. У меня больше нет моих рун, кроме одной, непостижимой пустой руны Вейрд, страшную и сладкую силу которой мне довелось изведать в полной мере. Теперь мне ведомо, что она означает. Я понимаю, что имел в виду Макс, когда говорил, что от него прежнего ничего не осталось. Это были не пустые слова. От меня прежнего тоже не осталось ничего. Разве что мои воспоминания об Одине, которым я был когда-то, смутные и размытые, словно моя бесконечно долгая жизнь и невероятные события, положившие ей конец, – всего лишь старая сага, в которой реальные события причудливо переплелись с необузданной фантазией рассказчика.

Теперь мне приходится иметь дело с людьми куда чаще, чем прежде, и я постепенно начинаю понимать, почему вздорный незнакомец в зеленом плаще называл предстоящую нам жизнь в этом мире наказанием. Но я ни о чем не жалею.

Впервые на моем веку мне пришлось зарабатывать на жизнь, и поначалу это показалось мне захватывающим приключением. Впрочем, я довольно быстро привык к такому положению вещей. Забавно, сейчас я как раз перевожу Младшую Эдду со староисландского на немецкий и заодно стараюсь внести некоторые поправки в писания бедняги Снорри. Надо отдать ему должное, он приложил все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы не слишком погрешить против правды, но он всего лишь человек, так что без ошибок не обошлось.

Я несколько раз видел Афину. Наша старая дружба все еще дорога нам обоим, но судьба упорно разводит нас в разные стороны, и это, наверное, правильно. Прошлое должно оставаться прошлым, особенно наше прошлое, которое лучше не будить – по крайней мере, до поры до времени. Иногда по ночам меня будит ее совиный крик. Эта сероглазая все не может решить, кем ей следует оставаться – женщиной или птицей, – поэтому то и дело меняет свои обличья, совсем как в те дни, когда ей нравилось быть двойником Марлона Брандо. Из любопытства я пересмотрел все фильмы с участием этого актера, но так и не понял привязанности Паллады к этому образу.

Когда я хожу по улицам, я внимательно вглядываюсь в лица прохожих. Где-то под этим небом бродит мой бывший враг, мой верный друг и спаситель – тот, кого Вёльва называла Суртом, кто должен был погасить солнце и положить конец моим (и не только моим) дням на этой прекрасной земле. Я совершенно точно знаю, что однажды он вынырнет мне навстречу из вагона подземки или усядется рядом со мной в пивном баре, положит руку мне на плечо, снисходительно одарит меня легкомысленной улыбкой – вроде тех, что порой чертовски действовали мне на нервы, – и как ни в чем не бывало спросит: «Ну и куда ты тогда подевался, Один? У меня были такие планы! Ну да ничего, еще не поздно – вот послушай…»

Гнезда Химер

Хроники Хугайды

Первая волна сбивает тебя с ног,

и ты катишься, катишься, катишься,

но не захлебываешься,

даже если стараешься захлебнуться.

Вторая волна подстерегает тебя,

когда пытаешься подняться на четвереньки,

и во рту становится солоно,

но ты еще жив,

даже если уже готов умереть.

Третья волна накрывает тебя с головой,

и ты думаешь: это и есть конец…

Но четвертая волна уносит тебя в открытое море,

и ты вспоминаешь, что всегда был рыбой.

Глава 1

Великий Рандан

Сначала не было почти ничего, только темнота, сильный запах паленого и жгучая боль. Потом ко мне вернулась способность видеть. В полумраке белело смутное пятно; несколько томительных секунд спустя пятно превратилось в лицо пожилого мужчины. Его неподвижные серые глаза, выпученные, как у извлеченной на поверхность глубоководной рыбы, смотрели на меня с невыразимым восторгом.

– Маггот! Йох! Хваннах![23] – хрипло пробормотал он.

Я оценил пафос, но напрочь не понимал, что означает сие бессмысленное сочетание звуков. Это настораживало: я – далеко не полиглот, но обычно иностранная речь кажется мне хотя бы смутно знакомой. Почти в каждом языке есть слова, понятные иностранцам без вмешательства переводчика.

Тем не менее звучание человеческой речи повлияло на меня благотворно: по крайней мере я пришел в себя настолько, что начал осознавать происходящее. Понял, что лежу на холодном полу, а запах паленого исходит от моих собственных волос и одежды. Рубашка на мне все еще тлела, и я судорожно задергался, отдирая клочки потемневшей ткани от обожженной кожи.

Пучеглазый иностранец с нездоровым любопытством созерцал мою паническую борьбу с огнем, но и не подумал прийти на помощь. Когда я наконец избавился от рубашки, он удовлетворенно кивнул, словно в этом была и его заслуга.

– Мне нужна вода.

Я сам не узнал свой голос, но, судя по всему, эти скрежещущие звуки издала именно моя гортань.

Дядя уставился на меня, наморщил лоб. Он силился понять, чего я хочу. Я скрипнул зубами: эти филологические недоразумения были как нельзя более некстати. Меня мучила сильная жажда, и, кажется, мне позарез требовалась квалифицированная медицинская помощь.

Пришлось заняться пантомимой: я собрал жалкие остатки воли, чтобы приподняться, принять сидячее положение и придать своим движениям хоть какую-то четкость. В конце концов я кое-как уселся на полу и старательно изобразил этюд с невидимой чашкой.

Я так демонстративно чмокал, имитируя глотки, что незнакомец довольно быстро понял, что от него требуется. Он с энтузиазмом кивнул и заорал что-то неразборчивое в невнятный сумрак за своей спиной.

Некоторое время ничего не происходило. Выполнять мою просьбу явно никто не торопился, пучеглазый продолжал пялиться на меня как баран на новые ворота, я по-прежнему не соображал, кто я, собственно говоря, такой и что происходит. Труднее всего было выдерживать пульсирующую боль в обожженных руках. Думаю, я не кричал только потому, что у меня не было на это сил. Кажется, я просто тихо поскуливал, как старый умирающий пес.

Наконец предо мною возникло какое-то нелепо одетое существо неопределенного пола. Увидев меня, оно взвыло – то ли от страха, то ли просто от неожиданности. Я услышал грохот бьющейся посуды, на мою обожженную кожу полетели прохладные брызги. Судя по всему, непутевое существо с перепугу благополучно уронило на пол посудину с предназначенной мне водой. Пучеглазый что-то прорычал и наградил своего неуклюжего слугу такой оплеухой, что бедняга едва удержался на ногах. Он виновато залопотал, пучеглазый внимательно слушал его объяснения. Обо мне они, кажется, забыли.

– Черт, ребята, я хочу пить, – настойчиво напомнил я и сам поразился своему грозному реву. А ведь только что казалось, что я и застонать не могу.

Существо жалобно пискнуло и брякнулось на пол. Судя по всему, оно потеряло сознание. Каменное лицо пучеглазого слегка перекосилось, и он поспешно удалился.

Прошла минута. Надо полагать, это была одна из самых длинных минут в моей жизни. Мне по-прежнему не удавалось активизировать вялотекущий мыслительный процесс, так что я с энтузиазмом мучился от жажды и боли за неимением иных развлечений.

Наконец пучеглазый вернулся. Молча протянул здоровенную миску. Мне пришлось взять ее обеими руками, одной я ни за что не удержал бы! Руки мои взвыли от боли, но посудину я все-таки не уронил.

Воды в этом объемистом сосуде было совсем немного, не больше стакана. Жидкость показалась мне довольно затхлой и теплой, но она была мокрая, и это с лихвой компенсировало прочие недостатки.

После нескольких глотков я понял, что вкус воды был не столько затхлым, сколько чужим. Совершенно незнакомый вкус, словно бы в дело вмешались какие-нибудь марсианские водоросли. Тем не менее я выпил все до последней капли. Жажда отступила, но боль, кажется, только усилилась.