Макс Фрай – Синий (страница 54)

Почему-то не удивился. И шагу не прибавил, напротив, замедлил. Словно боялся, что море исчезнет, испугавшись резких движений. Крался к морю, как кот к замечтавшемуся воробью. Был готов к тому, что море сейчас начнет отступать, шум прибоя станет тише, а после и вовсе умолкнет. Но этого не случилось, море осталось на месте, так уж ему повезло.

Долго брел по кромке прибоя, не разуваясь, хотя кроссовки промокли сразу. Но Гансу было плевать. Иногда садился на корточки, зачерпывал воду, умывался ею, пробовал на вкус – горькая. И соленая. Самая настоящая морская вода.

На пляже при этом царило веселье, как будто не ночь, а разгар выходного дня. Ну или ладно, буднего – для выходного все-таки маловато народу. Но вполне достаточно, чтобы всюду стоял развеселый гам, звенели бутылки, играла музыка, раздавались гулкие удары по тугому мячу, девушки то и дело забегали в воду с визгом, как будто она ледяная, хотя на самом деле градусов двадцать. Нормальная температура, непонятно, чего так орать.

Ганс видел и слышал всех этих людей, но все равно ощущал себя одиноким путником. Как будто веселые пляжники были просто декоративными голограммами, добавленными для пущей убедительности, со спецэффектами в виде визга юных купальщиц и поднятых ими брызг. Наверное, поэтому не стал сворачивать в пляжный бар-палатку с тентом в виде огромного пучеглазого краба, откуда доносились громкие, бодрые крики: «Пиво для всех бесплатно еще ровно семь минут!» – чтобы не исчез при его приближении, как положено всякому мороку. Хорошая штука, смешная, пусть еще постоит. А если и не исчезнет, на фига сейчас это пиво. Что может быть пьянее горько-соленой морской воды.

Шел, пока не споткнулся об оставленный на берегу, у самой воды шезлонг, да так удачно, что в него же и рухнул. И не стал подниматься – только сейчас понял, как сильно устал. Но кроссовки все-таки снял, избавился от мокрых насквозь носков и с наслаждением зарылся босыми ступнями в теплый влажный песок. Сидел так, наверное, целую вечность, смотрел на море, слушал его, осязал, как набегающие волны лижут штанины, но шезлонг не отодвигал, хотя постепенно промок почти по пояс. Сам не заметил как. Хорошо хоть саксофон носил в специальном водоотталкивающем рюкзаке, дорогом, как крыло самолета, надежном, как космический скафандр, потому что совершенно о нем не позаботился, просто положил рядом, прямо на влажный песок. Вот кстати чего-чего, а подобного разгильдяйства ни при каких обстоятельствах от себя не ожидал.

Чувствовал себя удивительно легким, как воздушный змей, даже предпринимал какие-то абсурдные, почти бессознательные усилия, чтобы оставаться на месте, не взлететь. Видимо на это и уходили все силы, иначе как объяснить, что их не было не только на то, чтобы подняться с шезлонга, но и на то, чтобы этого захотеть. С другой стороны, зачем куда-то еще идти? Вот я, вот море. Уже пришел.

Когда небо на горизонте – не прямо за морем, наискосок, правей – начало понемногу светлеть, обещая еще не рассвет, а только его неизбежность когда-нибудь после, Ганс заметил, что его пальцы постепенно становятся прозрачными – не как оконные стекла, как помутневший хрусталь. Сперва решил, померещилось, но проверил, посмотрев через пальцы на далекие пляжные огни – надо же, действительно просвечивают. И с каждой минутой все сильней. Прозрачность постепенно распространялась по телу – вот уже и через ладони стало можно увидеть свет, и предплечья понемногу начинают переливаться каким-то сумрачным перламутром. Ничего себе. Ну и дела.

Ганс не испугался, даже не особо удивился. Как-то очень спокойно подумал: похоже, я понемногу исчезаю. Это вполне логично: все-таки у нас в городе точно нет моря, у нас две реки. Где-то я, значит, не там оказался. В таком интересном месте, где меня просто не может быть. Поэтому мне придется исчезнуть? Может, оно и к лучшему – не помереть лет через двадцать от старости и болячек, а сгинуть неведомо где, на берегу моря. У моря хорошо исчезать.

Спохватился: только вот репетиции… – но тут же снова исполнился счастливого безразличия: ай ладно, чуваки точно выкрутятся. Симон быстро кого-нибудь найдет на замену, еще и получше меня. Я же, в сущности, довольно посредственный музыкант, только с ними расцвел почему-то. Ну так и любой другой расцветет.

Вспомнив о репетициях, потянулся за рюкзаком. Не то чтобы действительно захотел поиграть напоследок, музыка сейчас казалась ему просто приятным излишеством, всю жизнь была нужна, чтобы зарастить какую-то тайную рану, закрыть дыру, которой больше, похоже, нет, так что играть стало необязательно. Просто решил, это очень красиво – играть ночью у моря на саксофоне, постепенно бледнея, как предрассветное небо, становясь прозрачным, как вода. Хоть в кино вставляй такую финальную сцену. Смотреть на это, правда, особо некому: пляжники давным-давно разошлись по домам. Но море-то здесь, на месте. Оно – самый главный зритель. Так что пусть будет вот такой красивый финал.

Пальцы хоть и стали прозрачными, повиноваться пока не отказывались, и дыхание было как минимум не хуже, чем всегда, и губы отлично слушались. И радость от игры никуда не делась – пришла, заполнила под завязку, стоило только начать.

Начал вполне предсказуемо с Summertime, продолжил – обнять и плакать! – не менее предсказуемо: My Tears[30]; за слезами последовал сладкий Blue Train[31]. Смешно, – думал Ганс, – всегда считал себя неукротимым авангардистом, жаждущим новых путей, а как дошло до дела, ничего кроме старой доброй джазовой классики вспомнить не получается. Да и не хочу я сейчас ничего другого играть.

Когда закончил Blue Train, на его колено легла почти невесомая рука. И знакомый, господи твоя воля, невозможный и единственно возможный сейчас голос сказал:

– А теперь моих любимых «святых»[32]!

Ответил, не оборачиваясь, просто чтобы не разорваться от слишком большой, непосильной порции счастья:

– Лорка, ты ретроград.

– Ретроградка, – педантично поправила его Лорета. – Обскурантистка и мракобеска. Ты, кстати, и сам не лучше. Так что давай, играй.

Сыграл, конечно. Он и раньше ей никогда не отказывал. То есть, конечно, отказывал – в пустяковых, житейских вопросах, но если уж Лорка в кои-то веки просила что-то сыграть, играл как миленький, даже если был не в настроении, спешил или хотел спать. И сейчас играл ее любимых «святых», а сам глядел на Лорету, которая сидела рядом с ним на песке, точно такая, как прежде, похожая на стриженого мальчишку с круглыми глазищами и ямочками на щеках, думал: как же это я так удачно умер, что сам не заметил? Никаких мучений – оп! – и сразу с Лоркой в раю! Неужели сердце все-таки остановилось от той рюмки текилы? Или, наоборот, разорвалось? Ничего себе крепкая выпивка у чувака.

Когда доиграл, Лорета сказала:

– Спасибо. А теперь давай, пакуйся и обувайся. Пора домой.

Это прозвучало так естественно и обыденно, словно они оба были живы и случайно встретились в городе, поэтому Ганс совершенно не удивился, не встревожился, не стал расспрашивать, что теперь считается их домом, далеко ли туда добираться, и много ли останется от него по пути.

Упаковал саксофон в рюкзак, дотянулся до кроссовок с носками, невольно поморщился:

– Противные, мокрые и холодные. Босиком пойду.

– Дело хозяйское, – согласилась Лорета. – Только здесь не бросай. Хочешь, я понесу?

Не дожидаясь ответа, одной рукой подхватила обувь, другую протянула Гансу:

– Вставай!

Сколько знал Лорету, всегда удивлялся, какая она на самом деле сильная, от хрупких по-детски женщин такого не ждешь, даже если помнишь по опыту, как обстоят дела. Вот и теперь удивился, как легко Лорета извлекла его из шезлонга, в котором так засиделся, что уже ощущал его частью себя. С другой стороны, – думал Ганс, – сейчас-то точно ничего удивительного. По идее, мы оба – мертвые, ангелы, или духи, никто нисколько не весит вообще. Хотя телесные ощущения почему-то никуда не делись. Все чувствую, как живой: в пятку впилась ракушка, губы болят, мокрые брюки неприятно холодят кожу, и колени ноют, как это всегда бывает, если долго сидеть на чем-нибудь слишком низком. Это что, по привычке? Типа фантомных болей? Надо потерпеть, постепенно пройдет?

Когда они вышли с песчаного пляжа на гладкий, твердый асфальт, Ганс с досадой подумал, что его нынешняя фантомная телесность какая-то слишком уж достоверная, перебор. В раю вполне можно было бы обойтись без мелких камешков, на которые он то и дело наступал в полумраке. Но почему-то не обошлось.

В конце концов он сдался, присел на край тротуара, надел скользкие ледяные кроссовки. Привычно выругался – два раза, по одному на каждую ногу. Лорета терпеливо ждала, улыбаясь своей фирменной улыбкой, специально предназначенной для житейских невзгод, одновременно сочувственной и насмешливой, чтобы не особо унывал. Когда он завязал шнурки и поднялся, сказала:

– Мокрые ноги – ужас, как противно, уж я-то знаю! Но за твою прогулку у моря – вполне нормальная цена.

– С учетом того, что я встретил тебя, вообще не цена, – согласился Ганс.

Лорета скривилась, как будто вот-вот заплачет, но решительно тряхнула стриженой головой, снова заулыбалась, взяла его за руку и повела дальше, как ребенка из детского сада. Гансу с непривычки даже понравилась эта роль, топал за ней без возражений и глазел по сторонам с совершенно детским восторгом: вот райская улица, засаженная райскими деревьями, на ней горят райские фонари, мимо проехали райские автомобили, мигает райский светофор, а там, на углу, райский дом, разрисованный райскими же русалками – офигенно красивый! Жалко, мы с Лоркой не в нем живем.