Макс Фрай – Синий (страница 53)

После репетиции Ганса вполне предсказуемо накрыло. В последнее время с ним это часто случалось, Симон говорил: «На сегодня все», – и эйфория сразу сменялась лютой черной тоской. Чувствовал себя дурак дураком – отлично же поиграли, радоваться надо, а не ложиться и помирать только потому, что репетиция закончилась, и музыка престала звучать.

Симон и Янка этого совершенно не понимали, терялись – да что с тобой творится, дружище? Устал? Раньше надо было закончить? Так чего не сказал?

Поди объясни им, что не раньше надо было закончить, а наоборот, вообще никогда не заканчивать репетицию, не останавливаться, не умолкать, тогда все будет отлично – при условии, что какие-нибудь добрые ангелы заберут нас живьем на небеса, всей компанией, вместе со стульями и инструментами, потому что здесь, на земле, люди не могут играть бесконечно, приходится делать паузу, и вот это – проблема. А других нет.

Зато новенький кларнетист сразу понял, что с ним творится. Положил руку на плечо, отвел в сторону, сказал:

– Я в юности чуть не спился к чертям собачьим от этого горя – что музыка рано или поздно заканчивается, наступает пауза, и приходится просто жить.

– И что? – заинтересовался Ганс. – Чем дело кончилось?

– Не спился, как видишь. Не потому, что себя берег, просто оказалось, синька в таком деле не помогает, только хуже становится. А потом привык понемногу к этим сраным паузам. Ничего не поделаешь, они просто есть. И считаются жизнью. Ты тоже привыкнешь, дай себе время. Трудно быть молодым.

– Молодым?! Да мне уже под полтос.

– Догадываюсь. Но какая разница. Просто вот так поздно к тебе юность пришла. Бывает. Это гораздо лучше, чем если бы никогда.

Разговор как-то неожиданно утешил Ганса. Все-таки великое дело – лишний раз убедиться, что не один ты на свете такой псих. А ведь когда-то мечтал об исключительности, воображал себя единственным в мире. Наверное, все заурядные люди об этом мечтают. А как только взаправду становишься хоть немного особенным – например, чокнутым музыкантом, которому пауза пытка, всякая кода смертный приговор – сразу начинаешь озираться по сторонам в поисках таких же как ты. Очень уж трудно оставаться совсем без опор.

Как всегда пошел не домой, что там делать, а на набережную, к реке, за которой призывно горели цветные огни – красные, зеленые, желтые, яркие синие, на любой вкус. Нерис, конечно, не море, зато течение у нее быстрое. Все унесет без следа.

Обычно спускался с холма по лестнице, но сегодня почему-то пошел прямо по склону, по еще не успевшей привянуть от летней жары траве. На середине пути пожалел о своем легкомыслии: летние ночи, конечно, светлые, но все равно недостаточно, запросто можно шагнуть в яму, или запнуться о корень, ноги переломать. И как я тогда, скажите на милость, буду добираться на репетиции? – подумал, и самому стало смешно: насчет всего остального у меня, оказывается, нет вопросов. Одни репетиции в голове!

Смех смехом, но перспектива пропустить репетиции, а то и вовсе вылететь из квартета – любому можно найти замену, а у Симона не тот темперамент, чтобы спокойно сидеть и ждать – здорово его напугала. Достал телефон, включил фонарик, светил себе под ноги, смотрел внимательно, очень осторожно, медленно шел.

Ходьба по пересеченной местности при слабом свете маленького фонаря – занятие вдумчивое, можно сказать, медитативное; как оказалось, отлично помогает от всех душевных невзгод. Пока спускался, настроение как-то само незаметно исправилось, не хуже, чем возле воды. Но, конечно, все равно пошел к реке, просто для удовольствия. Хорошо сидеть у реки.

Шел и не узнавал знакомые улицы. Вроде они, а вроде и не они. Фонарей стало гораздо больше, причем половина почему-то зеленые. Стоят вперемешку с обычными, через один. Дома казались ниже, чем прежде; впрочем, зрительная память у Ганса всегда была не ах. Запросто мог перепутать эти кварталы с какими-нибудь другими. Ну или не запросто. Но все равно мог, факт.

Когда вышел на широкий проспект Гедиминаса, окончательно растерялся, потому что никакой это был не широкий проспект, а пешеходный бульвар, засаженный липами, которые уже начали цвести. На этом месте ум, обычно бойко выдававший рациональные объяснения любых странных происшествий, завис, как старый компьютер и в отчаянии выкрикивал отдельные, как ему казалось, подходящие по теме слова: «Перепланировка!» «Реновация!» «Озеленение!» Наконец ум не выдержал напряжения и завопил: «Чудеса!»

После этого Гансу почему-то сразу полегчало. Чудеса так чудеса, заблудился, так заблудился, сошел с ума, так сошел с ума. Липовый бульвар ничем не хуже былого проспекта. К тому же, репетиция уже закончилась, дома никто не ждет, опаздывать некуда, а на остальное плевать.

Шел, оглядываясь по сторонам так внимательно, как давно уже не смотрел на знакомые улицы – сперва в надежде понять, где все-таки оказался, спустившись в непривычном месте с холма, в какой свернул переулок, куда оттуда вышел, а потом – просто потому, что вокруг было красиво, как никогда. Всю жизнь оставался равнодушным к городской архитектуре, просто ее не замечал, но сейчас вдруг проникся. Надо же, оказывается у нас в центре столько крутого модерна! Довольно необычного, но определенно модерна; интересно, почему никогда не слышал про какой-то особый «Вильнюсский югендстиль» или что-нибудь в таком роде? Потому что это же явно он! С другой стороны, я много чего не слышал, – думал Ганс. – А когда слышал, пропускал мимо ушей. Когда я в последний раз говорил с людьми о чем-нибудь кроме музыки? И при этом внимательно слушал ответы? То-то и оно, дружище, то-то и оно.

Жизнь вокруг натурально бурлила, и это тоже было удивительно. Никогда прежде не обращал внимания, сколько в этой части города ресторанов, кофеен и баров, а теперь вдруг оказалось – им нет числа. Все двери по случаю теплой летней ночи нараспашку, столы на улицах, горят разноцветные лампы и свечи под стеклянными колпаками, хлопают пробки, смеются женщины; у входа в какой-то кабак поют хором, через дорогу танцуют под это пение – несколько юных пар и седые старик со старухой, оба в широченных матросских клешах.

Не удержался от искушения, свернул в маленький темный бар, показавшийся ему самым безлюдным – просто чтобы долго не ждать. Заказал текилу, тут же получил рюмку, соль и лимон на блюдце, а денег с него не взяли, сказали, каждому десятому посетителю сегодня напиток в подарок – вовремя зашел, угадал. Никогда прежде не выигрывал в лотереях, даже таких пустяковых, поэтому очень обрадовался, как будто получил не рюмку крепкого пойла, а сундук с сокровищами. С другой стороны, на кой мне сдался сундук.

От текилы не опьянел, напротив, как-то даже приободрился, собрался, голова стала ясной и звонкой, зато сердце бешено заколотилось, словно сдуру какой-нибудь тройной ристретто накатил. Поспешно вышел на воздух, присел на стул, посидел, переждал, сердце вроде бы успокоилось, а ясность и собранность никуда не делись. Вот и славно. Можно идти дальше, к реке. Уж на набережной-то сразу станет понятно, где я. Вдоль и поперек ее исходил.

Ночной воздух пах южным, теплым, соленым морем – так остро, словно оно было рядом, не в тысяче километров, а буквально в двух кварталах, куда не пойди, всегда в двух. Но это как раз совершенно нормально, в Вильнюсе часто пахнет морем, город как нарочно дразнится, тайком подмешивая к обычному аромату речных водорослей соль и йод. Но когда из-за угла навстречу Гансу вышла компания пляжников – девушки в шортах и лифчиках от купальников, голые по пояс мужчины с мокрыми волосами и полотенцами на плечах – он утратил остатки разума, остановил их, сказал:

– Извините, ребята, я заблудился, не понимаю, как пройти к морю, а вы явно идете оттуда, можете подсказать?

Компания дружно рассмеялась.

– Сегодня все ищут море, мы сами еле нашли! Зыбкое море в своем репертуаре. Еще с утра было на восточной окраине, а теперь – прямо вон там.

– Вон там? – ошеломленно переспросил Ганс. – Где – «вон там»?

– Идите до перекрестка. Видите, где светофоры? Там сразу налево и всего один квартал вниз, – объяснила одна из девушек.

А ее спутник добавил:

– Идите скорее! Ромас Убийца Крабов раньше всех пронюхал про море и уже открыл на пляже филиал своей забегаловки. По этому случаю обещал до полуночи поить всех бесплатно, так что у вас еще есть примерно полчаса.

Ясно было, что ребята его разыгрывают. Импровизируют, выдумывают на ходу. Но Ганс выслушал всю эту ахинею так внимательно, словно от слов шутников зависела его жизнь. Поблагодарил их и пошел к перекрестку со светофорами, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Говорил себе: успокойся, притормози, куда тебе сейчас бегать. О ребятах подумай. Сердечный приступ ничем не лучше сломанной ноги.

Притормозить кое-как удалось, успокоиться так и не вышло. Когда сворачивал возле светофора, сердце колотилось, как бешеное, кровь стучала в ушах, перед глазами прыгали разноцветные искры, но это было похоже не на сердечный приступ, а на первый детский восторг при виде огромной коробки под елкой – пока неизвестно, что в ней, но ясно, это новогодний подарок. Весь, целиком – мне!

В конце длинного, освещенного круглыми оранжевыми светильниками квартала был пляж. У Ганса не возникло даже тени сомнения, сразу понял: пляж – настоящий. То есть не речной, а приморский. Если уж вырос у моря, сразу его узнаешь. И дело даже не в запахе – в звуках прибоя. Ни с чем не перепутаешь этот темный, тяжелый, нежный ритмичный гул.