Макс Акиньшин – Скучный декабрь (страница 67)

— Ну ты и ешь, — тоскливо произнес он. — Как хряк в корыте. Даже чавкаешь. Неделю, невже, голодал?

— Нет братец, — ответил пан Штычка, облизывая ложку, — у меня в организме свойство такое странное, если что ем, то вкуса не чувствую. Вообще никакого. Чисто золу жую.

— Глупости, — возразил первый номер, — как же можно вкуса не чувствовать? Это тебе не вода.

Он сидел на патронном ящике, с интересом разглядывая полкового флейтиста. Сам Вавжиняк был из Чарноцина, о чем сразу сообщил.

— Вишня у нас там во! — пулеметчик обозначил размер средний между некрупным яблоком и абрикосом. — Яблоки подводами возили. Так-то было! Малину пудами собирали. Малинник у меня был. Моя с девками сходит, по четыре ведра на каждую собирали. Я мог ведро съесть за раз. Вкусная! Как наемся, даже в животе тяжело и обсыпает всего, чисто клопами поеденный ходил. А то ты, что вкуса не чуешь, то е глупство. Не може такого быть.

Ягодами он гордился. Год за годом урожай только рос и, если бы не война, стал бы просто громадным. В разы больше. Рачительный садовод уже подумывал о постройке небольшого консервного завода.

— Ничего не глупости, пан добродий, — ответил музыкант и сунул ложку в обмотку. — А высоконаучный, по нынешним временам, факт. Даже доказанный всеми опытами и экспериментами. Скоро немцы таблетки из угля придумают особые. Низачем твоя ягода не нужна будет. Ту таблеточку проглотил и день ходишь сытый. Хочешь, кашу тебе с угля сделают, а хочешь сало. Только в секрете сейчас наука эта.

— Брешешь, — пулеметчик поерзал, усаживаясь удобнее. — Не может такого быть, даже с наукой. У нас в Чарноцине один ученый жил, как-то по-научному назывался — йод или йоб. Так все хотел доказать, что человек может питаться солнцем. Каждое утро как иду в сад на работу со своими сидел на солнышке — питался, значит. А потом помер, потому что у нас задождило и солнца не видать стало. Вот она — твоя наука.

— Да лопни мой глаз, если вру. Скоро вообще: ни вишню, ни малину, даже мясо и то никто есть не будет. Солдату на месяц таблеток пригоршню выдадут по циркуляру, вот и весь паек. Тут тебе удобство: и кухонь не надо, и отхожие места не нужны. А если гражданский, то сходил на рынок и купил себе таблетку. Сейчас вот почему война?

— Как почему? Москали лезут, хотят свою власть в Варшаве. Так пан Юзеф против, говорят, вот и война тебе, — «Генерал Довбор» сонно постукивал на стыках рельс. Первый броневагон покачивало.

— Сейчас война, братец, за уголь. Потому что уголь — это и сало, и каша. Без угля скоро жизнь не жизнь будет.

Прикинув перспективы, Вавжиняк затосковал, разглядывая произведение санитара Пшибыла, бесстыдно прилипшее к стенкам котелка. В желтоватом электрическом свете вагона санитарский деликатес казался еще мерзее. Сад, который пан садовод держал с женой, на поверку казался сущей ерундой. И все сладкие мысли о том, как они развернуться после войны, перечеркивала зловредная пошлая наука. Малинный плантатор погладил усы и с отвращением отставил посуду.

— Да какой с того угля вкус будет? — занял он последний рубеж. — Варенье какое с того угля?

— Обожди еще, братец, ученые ще не то изобретут. Поверить тут, конечно, не просто. Наука — дело совсем темное. Тут даже не думать надо, а надеяться, братец. Как вот в Дембице жил один пан. Так представь! Дрессировал блох! И никто ему не верил. Ну что такое блоха?

— Вредность. — утвердил собеседник пана Штычки и прислонился к стылому железу, стирая многодневный налет изморози. Вагон сильно качало, путь впереди оказался чистым и бронепоезд набрал ход.

— Вот и ему так говорили: оставь ты, Веслав, эту ерунду. На кой тебе те блохи? А он зубы стиснул и знай себе их дрессирует. Никто не верил, лопни мой глаз. А он выдрессировал. Так у него их целое государство было, и царь был и министры, представляешь? Поля сеяли, кабаки строили. Даже прачки были, постираться. Правда, кончилось все плохо.

— Чего это? — спросил заинтересованный собеседник.

— Да у него проворовались все. И затеяли воевать. Под ту войну того пана и съели, — Отставной пехотинец взял паузу и веско закончил. — Зачесался тот пан насмерть. Вот тебе и наука какая. Опасное это дело. Но прибыльное.

Пораженный собеседник глупо смотрел на Леонарда. Смерть дрессировщика ему казалась невероятной, но возражать что-либо он осторожничал. Мало ли какие еще козыри имелись у лупоглазого пехотинца? Науку пан Вавжиняк всегда уважал и побаивался. И даже одно время выписывал столичный журнал «Дивный сад», который, как обещалось: «Позволит вам сделать из дикого, страшного места — сад, полный щебетанья птиц. Великолепное место для отдохновения и раздумий». Малинные заросли, считавшиеся среди поденщиков местом проклятым, от этого лучше не стали. Зато при входе в это безбрежное и колючее место появились две белые лавочки, садиться на которые Вавжиняк всем запрещал.

«Генерал Довбор» скрипел и звякал железом о железо. Летели в свет прожекторов крупицы снега. Давно не использованные пути стлались под многотонным броневиком. И темные полустанки настороженно смотрели провалами окон. В подвесных койках болтались спящие, ежившиеся под гуляющим по вагону холодным ветром. В полутьме был слышен стон их желудков. Тихо пели рельсы, провожая двести душ, запертых в металле, на войну. В командном отсеке боролись на руках пан Станислав с Дюбреном. Ротмистр жульничал, помогая себе левой. Смотревший на них отец Крысик шептал молитвы и перебирал четки из финиковых косточек. Пар свистел в худых магистралях. Оглядев потолок в потеках изморози Леонард почесал голову, а потом залез в свою койку и скоро задремал.

Глава 38. Про глазные болезни

Три недели которые прошли с момента отправления «Генерала Довбора» на фронт мало чем выделялись на фоне изнурительного скучного декабря. Покрытые белым поля с озябшими серыми перелесками плыли вокруг. Разбитые полустанки сиротливо жались к рельсам. Ни одного дыма не стояло в чистом, холодном воздухе, будто жизнь в один момент собралась и покинула землю. Бронепоезд метался по железной дороге, меняя ветки, словно овца, потерявшая стадо. Отвечавшие за боевое взаимодействие адъютанты выбивались из сил, разыскивая блудный броневик. Его видели то в Венгеровке заправлявшимся водой, то на 128 разъезде, то в Моквине, где экипаж вырубил на корню яблоневый сад на дрова. И везде, куда они добирались выяснялось, что тяжелый броневой состав только что отбыл.

Генерал Краевский хватался за голову, силясь представить, где сейчас находится очень нужный в борьбе с большевиками поезд. При каждом упоминании «Генерала Довбора» его превосходительство булькало и мелко тряслось.

— Надо было этого вашего ротмистра направить командовать водовозами… Хотя в этом случае у нас бы попросту не было воды! Ни одной бочки тухлой воды! — ревел он в испуганные глаза подчиненных. — он должен быть под Тульчиным! Где этот слабоумный, я вас спрашиваю? Под Малыми Миньками Котовский раскатал отряды Тютюника без всякой поддержки с нашей стороны. Потому что мы завязли в Ивановке. Советы бьют нас в хвост и гриву, пся крев, и целят на Варшаву. Между тем мы не можем собрать в кучу даже вшивые бронепоезда! Как только вы его обнаружите, немедленно отстраните от командования!

Бледные штабные суетились над картами боевых действий. А слабоумный пан Станислав неплохо проводил время за игрой. И все его заслуги перед Отечеством на данный момент исчерпывались обстрелом одного из отрядов атамана Булах-Балаховича, ошибочно принятого за большевиков. Выпустив пару чемоданов по замеченным на горизонте конникам «Генерал Довбор» заставил тех рассеяться и отступить. Наблюдавший результаты стрельбы в бинокль ротмистр радостно ахнул и обратился к стоявшему рядом Дюбрену.

— Бегут, Александр! Ты это видишь?! Два снаряда, два попадания!

— Ты бог войны, Станислав, хоть и жулик, — ответил собеседник и хлебнул «Перно» из горла, с утра его мучило похмелье.

— Ты должен обязательно про это написать, пшиячел. Мы сейчас творим историю!

— Про что? — саркастически бросил репортер, — про то, что ты жульничаешь? Передергиваешь в картишки?

— Я же тебе тысячу раз объяснял, что все это случайность, — вздохнул ротмистр, не отрывая глаз от бинокля. Конники уже почти скрылись за белым холмом. — Ну, упала карта раз. Так что здесь такого? Не вечно же это вспоминать?

— Удачно упала в твой рукав раз шесть, — фыркнул тот и поднес ладонь ко лбу, защищаясь от яркого солнца, — и что странно — точно до двадцать одного. Ни больше ни меньше. Поразительно, не правда ли?

— Удача, друг мой, только удача, — кротко пояснил Тур-Ходецкий, — мне всегда везет. Я фартовый, мне маменька говорила.

Тучи медленно сгущались над светлой головой везучего ротмистра. Его разыскивало командование. Дряхлый котел бронепоезда дышал на ладан. В самом броневике царил холод. А запасы круп, сложенных за загородкой у санитара Пшибыла подходили к концу, из-за чего обычная пайка экипажа была урезана вдвое. Попытки раздобыть что-нибудь в окрестных селах, закончились провалом. Потому что, едва завидев серый дымок на горизонте, свидетельствующий о приближении героического «Генерала Довбора», местное население дружно снималось с места, растворяясь в бескрайних белых просторах скучного декабря. И единственной добычей за все время стали десяток яиц и древняя лошадь, не сумевшая выбраться из стойла самостоятельно. Трофей этот был настолько старым, что даже видавший виды Пшибыл всплеснул ручищами и грустно вздохнул. Боевой дух экипажа упал окончательно, люди начали роптать. Через пару дней порции пришлось сократить еще наполовину. На перегоне Олыка — Клевень дезертировали шесть человек спрыгнув с замедлившего ход броневика.