Макс Акиньшин – Скучный декабрь (страница 69)

— Жил у нас до войны пан один, — сменил тему музыкант, — так однажды украл он шинель в управе и пошел в ней на почту. Дескать, проверяющий приехал из самого из Киева. А хотел он вовсе выпить — закусить за так. Ничего у него не получилось. его там быстро заарестовывают, лопни мой глаз. Потому что он босой был, калоши-то вкрасть не смог. А предъявляют сторожу в управе шинель на опознание. Тут и начинается. Сторож говорит: не ту шинель принесли, та была зеленая, а эта синяя. Те ему, что эта шинель не синяя, а фиолетовая. А тот знай стоит на своем…

Леонард прервался и поковырял в ухе пальцем.

— А все потому, что у него болезнь глазная была…

— Дальтоник что ли? — оживился первый номер.

— Сторож-то? Да ты что? Сторожу она не положенная зовсим. Дальтоником быть — это тебе не просто так. Тут болезнь не простая, тут повыше должность бери. Думаю, что не меньше, чем жандармского чина.

Отставной флейтист спрятал сухарь и обратился к пробиравшемуся в отхожее место пану Крысику.

— Вот вы святой отец, случаем не дальтоник? А то знавал я одного дальтоника. Ксендз один. Служил он, стало быть, в Кельце. И кааак заболеет дальтоником! И тут же растлил хор мальчиков, лопни мой глаз. Всех до единого. Его с должности сняли, перевели в деревню, в Светокшинские горы. Так он там растлил пономаря и художника местного, представьте! Художника того даже два раза, потому что тот к нему еще утром зашел. Я вам скажу дальтонизмом если болеть, то это тяжело. Никакой радости в жизни только невзгоды. Скажите, святой отец?

Пунцовый ксендз прыснул в сторону командного отсека, из которого через пару минут, как чертик из табакерки выскочил сиятельный командир бронепоезда с проклятиями, сославший пана Штычку на кухню, под надзор повара Пшибыла. Судьба отставного флейтиста в очередной раз совершила крутой поворот, швырнув его навстречу неизвестности.

Дружески улыбнувшись грустному Вавжиняку, Леонард безмятежно потопал за загородку в конце кубрика, где и находился местный филиал преисподней — солдатская кухня. Место темное, отвратительное, ненавидимое всеми, кто качался в подвесных койках пулеметного вагона.

Глава 39. Суповой таракан из Отвоцка с улицы Саможондовой

На кухне как раз кипели приготовления к обеду: санитар Пшибыл лежал на мешках с соломой и задумчиво покуривал трубку, глядя на огонь под котлом. На колоде в углу бесстыдно возлегал остаток сваренного наполовину лошадиного крупа с облезлым хвостом. Багровые блики ползали по лицу пана повара, выхватывая косматые брови и микроскопический лоб.

— Отставной флейтист музыкантской команды Леонард Штычка, по приказу господина ротмистра прибыл, пан повар.

— Интеллигент, не? — тяжело поинтересовался Пшибыл. И предупредил: — Интеллигентов не люблю.

— Не извольте беспокоится. — успокоил повара музыкант, обводя глазами кухню. — сам интеллигентов не люблю. Был у нас в полку один интеллигент, из прапорщиков. Братцы, говорит, врага побьем, это самое, так заживем. Я что ни на есть победить желаю. Уж очень сильно за Батюшку нашего Государя Императора радею, чтобы счастье ему принесть за наши победы и за то орден получить. «Георгия», говорит, хочу. Не везло ему постоянно на все это, как наступление или еще чего, так у него дела постоянно по тылу. То посылка ему приходит неожиданно, то доклад докладать надо об использовании. А «Георгия» все ж получил, ему ноги поездом оторвало, так и дали, представляете?

Пшибыл пожевал губами и выпустил табачный дым.

— В продуктах разбираешься? Вон там, что лежит?

— Осмелюсь доложить, пан повар, это лошадиная задница. — ответил Леонард и уточнил, — с хвостом.

Тот одобрительно кивнул и гостеприимно предложил Штычке табачку.

— Кухня! Когда обед?! — крикнули из-за загородки.

— Занимаемся! — рявкнул в ответ Пшибыл и, пошарив рукой за мешками с сеном, извлек на свет божий четверть с бимбером.

— Сидай, пан. За встречу выпьем. Располагайся, я только обед заправлю, — с этими словами пан Миколай взял лошадиный зад с колоды и бухнул его в котел с кипящей водой.

— То добже, — удовлетворенно заявил он и обратился к покуривающему Леонарду. — Начисляй, чо там, кухня.

По первой разлили за знакомство. Надо признаться, что отставной флейтист был не первый кухонный рабочий, попавший в лапы повара «Генерала Довбора». Предыдущие пять все как один оказались интеллигентами. Даже те два хитреца, которым казалось, что близость к кухне как-то облегчит их солдатскую долю. Даже эти два на поверку оказались интеллигентами и, после первых же дней с Пшибылом запросились в боевой номер.

И дело было вовсе не в хлебосольном санитаре и не в его пудовых кулаках, а в испепеляющей ненависти остальной команды. Если Пшибыла и боялись трогать, то на подсобниках отыгрывались в полной мере.

— Кухня! Обед давай! — в очередной раз завопили в кубрике.

— Занимаемся! — ответил повар забитым ртом и продолжил, — лежал у нас в Беднарце больной один. Шибко умный господин оказался, но интеллигент. Доказал, что москали у нас букву «цо» украли, с обоснованиями всякими. Еще нашел, что центр вселенной находится в Хылице на улице Паньской двадцать три, у одной его знакомой модистки. И центр этот не просто, а в виде женских панталон построен. Вокруг, стало быть, плоскость, а снутри тектонический разлом. Вот только клистира боялся — как огня, я, говорит, душа тонкая, мятущаяся, мне клистир никак не можно ставить. Так я ему дам раза, так он и успокаивается. А потом опять за свое, еще и жалобы строчит, дескать, я агент охранки и ему в постель гажу.

Пшибыл сжал огромный кулак и посмотрел на Леонарда:

— Ну какой я шпиг? Разве ж агент клистир может ставить? — уверенность в коренном неумении агентов ставить клистир плавала в глазах повара.

— Не может, — подтвердил музыкант, — у нас в Городе был агент один. Вейка, так он по лечебной части только конские яблоки собирал. А так ни-ни, лопни мой глаз.

— Кухня! — взвыл кубрик. Бронепоезд качнуло и ворвавшийся из какой-то щели свежий воздух заметался внутри, путаясь в сырости.

— Это кто там такой горластый? — проревел санитар, но с лежки все-таки встал. Недоваренный конский круп был извлечен из котла, на его место сыпанули пару-тройку котелков плесневелой крупы.

— Что касается москалей, пан добродий, — санитар с трудом жевал жесткую конину, пытаясь размягчить ее бимбером. Шкура и жилы были порезаны совместными усилиями и попали в котел, где дозревала каша. — Что касается москалей, пан. То тут вопрос серьезный. Мне один профессор рассказывал, что они вроде монгольской крови. И выродились из монголов. Он еще говорил, что жесли двух монголов скрестить, то выйдет один москаль. Он даже в Монголию собирался, говорит, поймаю двух монголов и буду скрещивать.

Санитар нес подобную околесицу совершенно серьезно, это и было в настроениях общества. Будто все разом забыли своих соседей, превратив их в последних скотов и зверей. Десятки лет дремавшие глупости вылезли наружу, сделав из нормальных людей безмозглых напыщенных идиотов. Невероятные домыслы, идеи, проекты — все это вскипало пеной и переливалось через край. И попадалось даже в официальных бумагах.

Кстати, тот господин, что боялся клистира, на самом деле выздоровел и сейчас обсуждал выделение средств на поиск центра Вселенной в размере пары миллиардов польских марок.

— Уже доказано, что центр Вселенной находится на территории Ржечи Посполитовой, — кипятился господин, вытирая кафедру рукавами, — осталось только найти его. И эта задача не составляет особой проблемы при научном подходе к ее решению.

— Ну, а как же вы его найдете, пан добродий?

— Мой научный метод зиждется на европейских демократических ценностях, — гордо заявил клистирный господин.

В четырехстах верстах восточнее его бывший санитар почесал пятку и блаженно жмурился, выбивая трубку о край котла с кашей.

— А ведь если бы не москали, то все было хорошо, — пан Пшибыл хотел было уточнить, как это хорошо, но не нашелся в мыслях и поэтому проревел в сторону двери, — Эй, команда! Сводный батальон кишечных расстройств! Дежурных давай! Обед обедать.

В дверях тут же затолпились с бачками, куда огромный санитар черпал из котла кашу. Леонард выдавал сухари.

— Сколько человек в кубрике? Двенадцать? Два, шесть, держи, шесть сухарей.

Броневик сонно хлюпал железом о железо. С контрольной платформы раздавались голоса охранной роты и тянуло терпким соломенным дымом. А в кубрике первого и второго броневагона кипели нешуточные страсти. Каша из лошадиной задницы оказалась последней каплей, сорвавшей предохранительные клапаны команды. Подобного не было даже на бунтовавшем в Кронштадте броненосце «Император Павел I». Те несчастные, которым вместо мяса достались тоненькие полосы бархатистой шкуры, возмутились. Первой ласточкой надвигающейся бури стал тихий вопрос:

— Да что же это за курва, братцы?

Говоривший поднял глаза от котелка.

— Что за курва, братцы? — повторил солдат демонстрируя ложку, к которой прилип кусок шкуры старой лошади. — Цо то ест зробйоне? Дже ми горжей ниц псы?

Сравнение с собаками упало на подготовленную почву. Толпившиеся за сухарями жолнежи притихли, как морская волна набиравшая силу. Из толпы начал подниматься тихий ропот. Огромный санитар, почуяв неладное, сунул в руку пана Штычки поварской черпак, а сам занял позицию рядом.