Макс Акиньшин – Сборник проза и блоги (страница 24)

Вино тетки Йоланы было чудом. Та делала его на таинственном желтом порошке, найденном в развалинах склада бывшего колхоза «Красный виноградарь». При добавлении порошка виноградный сок вскипал серой пеной, издавая долго непреходящее зловоние. Зато конечный продукт выходил настолько прекрасным, что к ней даже приезжали японцы, долго выпытывавшие секрет, обещая взамен новую кинокамеру и румынский спальный гарнитур.

Про волшебный порошок Йолана молчала, а попробовавшие продукт узкоглазые весь день на дурняка бродили по селу и, говорят, видели Гагарина. Что подтверждалось криками «Йоге Аматерасу, банзай!» и показаниями пастуха Добу, наблюдавшего, как из оврага к ним вылезла фигура в оранжевом скафандре. Кроме того, потребление вина тетки Йоланы имело еще один положительный эффект, в селе полностью искоренилась вишневая плодожорка и бабочки капустницы, а тыква вырастала неимоверных размеров и неимоверной же крепости.

— Ну, у нее и возьмешь, — согласился собеседник. — И песни не забудь. Поросенка зажарите. В машине у меня наглядная агитация. Что бы все было у тебя на уровне. Главное единение, что бы было. Министра с народом. Без него — никак, согласен?

— Ай-ле! — выдохнул примар и вновь подумал про брата Геу.

День проезда инспекции был изначально хмурым. С неба падал липкий дождик. Но ко времени визита облака благостно раздвинулись. Теплое солнце осветило селян в праздничных нарядах, и начинающего было отчаиваться из-за погоды примара. Все было готово давно. Но гости опаздывали на два часа. Время тянулось томительно и чтобы как-то развлечь собравшихся баба Родика начала читать новый номер «Ридерс дайджест».

Написано было про новую моду французов на слуг филиппинцев. В статье говорилось, что один непритязательный филиппинец заменял в быту пять французов.

— Так и есть: «Пять французов..»! — торжественно заявила баба Родика, подслеповато шарясь в лаковых страницах. Общество зашумело. Если один молдаванин был как два француза, то на круг выходило, что один филиппинец был вроде двух с половиной молдаван.

— А чем кормить? Кормить то их чем? Может, они только бананы едят? Где на них бананов напасешься? — сомневался Дорел Мутяну, вытирая проступавший под набирающим силу солнцем пот. Несмотря на эти сомнения, идея понравилась всем, и последующие месяцы почтальон Антоний таскал груды писем адресованных на Филиппины. Откликов не было. Лишь дядьке Димитру пришел ответ с просьбой выслать деньги на переезд подписанный

«Прысылай быстрей, я уже в пути. Гия Кварацхелия». Отправленные пятнадцать лей сгинули где-то между Молдавией и Филиппинами. А непритязательный слуга, заменяющий два с половиной молдаванина, так и не прибыл.

— Едут! Едут! — закричал мчавшийся по улице быстроногий Гугуце, которого отправили на разведку. — Министр едут!

Пыль вздымалась тяжелыми клубами из-под босых ног.

— Смотри мальчик, не ошибись! — инструктировал его утром Антип — сначала посмотри кто там, в машине, чтоб не обмануться. А потом сразу беги на площадь. Мы на тебя надеемся.

Кто сидел в машинах Гугуце не рассмотрел, стекла были заклеены черным. И неслись они быстро. Но и так все было понятно.

— Единение! Поддержка! — грянул примар стоя в «уазике» со снятой крышей и все затянули «Алунелул». «Попрошу школу построить» — неожиданно подумал он, — «и стадион».

По площади пронеслись пять черных машин и скрылись за поворотом. На этом инспекция была завершена. Целый блестящий мир, ворвавшись в сонное село с грохотом и музыкой пронесся мимо, мелькнув единением, поддержкой и прочими благостями.

— Модернизация! Инновации! — безнадежно крикнул вслед уносимому стадиону Антип Кучару. Пыль, поднятая проехавшими, смешалась с теплым воздухом, и оседать на землю не спешила, перекрашивая машину примара и его самого, грустного как Муссолини, в желтый.

— Решили не останавливаться, — констатировал Дорел Мутяну и подул в густые усы. — По важным делам спешат, видимо.

— Спешат, э-кхе. — пробормотал примар. — Что с вином будем делать? С поросенком?

— Потребим? — предложил Дорел.

— Ай-ле, — согласилось все, потому что, единение единением, а до следующей инспекции поросенок мог бы пропасть, а вина и так уже хотелось два часа. Так начались праздник и чествования.

Старт дал сам Антип, спустившись на землю, он тряхнул пыльной головой и выдул целый наградной эмалированный ковшик с надписью «Ими гордитЬся район». Тот был полон вина тетки Йоланы. У стола мгновенно образовалась толпа. А Баба Родика взобралась на место примара и затянула веселую песню из журнала, слепо собирая слова со страниц:

Ридум, ридум ог рекур уфир сандин

Ренур сол а бак виз Арнарфелл

Хер а реики ер маргур охреинн андинн

Ур сви фер аз скиггия а йокулсвелл

В природе над селом летало нечто светлое и поддерживающее. Засыпающее солнце грело головы и души. А Гугуце хватив втихую красного, представлял себя едущим через село в черной непрозрачной машине и подтягивал бабе Родике:

Хей! Хей! Хей! Хаут а голти тоа!

Все шумели. Дорел Мутяну сварливо доказывал, что против молдаванина филиппинец это пшик.

— Говно — эти филиппинцы! Бананы они жрут, я тебе говорю! А где у нас бананы!?

С владельцем единственного в селе ларька соглашались. Но потихоньку спрашивали у почтальона Антония, сколько будет стоить отправить письмо на Филиппины. Пьянеющий Антоний, одетый по случаю проезда начальства в официальный мундир, заляпанный свиным жиром, важно дул губы и делал вид, что считает. На самом деле он разглядывал крепкий зад и ноги сестры Гугуце Аурики. Та дразнила его, называя — господин почтальон.

— Люди, гляньте Геу! Геу вернулся!

— Геу, привет!

— Ай-ле, Геу, как дела?!

Увлеченные праздником они пропустили триумфальное возвращение брата примара, появившегося из полутьмы, царившей на западе.

Полтора листа гипсокартона, обернутого в цветастую пленку от утеплителя, несли Геу как крылья — ангела. А сам странник устало шагал по дороге.

— Здравствуйте, люди! — в изнеможении поздоровался он и заплакал. Слезы бороздили небритые пыльные щеки блудного сына. Он вытирал их бейсболкой украденной в Пфальце у обедавших дальнобойщиков.

— Ай-ле!

— Геу!

— Не плачь, Геу!

— Ты в Молдавии, Геу! — утешало его общество.

Но путник плакал. Плакал и пил вино тетки Йоланы из наградного ковшика примара. Нектар наполнял его, растворяя грусть. Перед глазами плыл виноградный туман. Вокруг кружились люди и просили бабу Родику рассказать за Шарлемань. Гугуце сидел в уазике примара и жал педали попердывая губами. Он ехал в Александру-чел-Бун за абрикосами. Геу же пил холодное красное и грустил об оставленных в Португалии двух направляющих на двадцать семь. Его хлопали по плечу и кричали: «Ай-ле, Геу, спой Алунелул!». Он пел, и ему подтягивали. Сам Элвис Пресли выскочил из темнеющих вишен. Хлопнув вина у стола, он зажевал его куском поросенка.

— Ты в Молдавии, Геу! — весело произнес король рок-н-рола и растворился в желтом порошке тетки Йоланы.

— Алунелуул! — неслось над селом, над кладбищем в земле которого до сих пор тикала заводная нога деда Александра, над ангелами примеривающими полтора листа гипсокартона на спины, над грустным Муссолини — примаром, над всей Молдавией и миром. Из оврага за праздником грустно наблюдала фигура в оранжевом скафандре. Было тепло.

Ты мог бы жениться на мусульманке, Макс?

дата публикации:28.12.2021

Разговаривая со мной, моя судьба иногда закрывает один глаз ладонью, внимательно смотрит другим. Смотрит, не мигая, что там у тебя за душой, доходяга? Я сижу за столом и внимательно смотрю на суету мух над куском пиццы.

Мистер Акиньшин, не правда ли, мистер Акиньшин, неделю мистер Акиньшин. Все это далеко неспроста. Ма’ам директор редко снисходила до моей фамилии, а еще реже упоминала ее столько раз подряд. Я хочу подсчитать, но сбиваюсь на пятом повторе.

Что она имела в виду? Пока не понятно. Я бросаю вычисления, чтобы изучить документы которые вручила графиня.

Шеймус Пэддхем, Секретная служба…

В кабинете стоит неуютная тишина, прерываемая жужжанием мух. Я к ней не привык. В моем существовании ее никогда не было. Словно огромный пыльный мешок, накинутый на голову. Мешок за грубой тканью которого суетилась настоящая жизнь. Для меня она никогда не существовала. Что в Манчестере в пабе, где я мыл посуду нищего философа Долсона. В звоне пивных кружек и голосах клиентов. Что в Москве: на Дорогомиловском рынке, а потом в огромном «Мире». Шум не прерывался ни на минуту. Само отсутствие его настораживало. Вентиляция, разговоры, молитвы дедушки Масулло, шум воды, скрип рохлей, глухой стук двигателей. И вопросы, вопросы, вопросы.

Вопросы Алтынгуль.

— Ты мог бы жениться на мусульманке, Макс?

Я не понимал, какая разница, если ты любишь, но ее почему-то это волновало. Мелочи, которые не стоили внимания. Белые льдины на фоне темной остывшей воды. Может из-за дедушки, хотя старик никогда не высказывал мне своего неудовольствия. Смотрел мудрыми глазами в сетке морщин.

— Ты ее не обижай, набирази. Глупости наделать можно, исправить их потом никак.

Никогда не собирался. В свободное время мы всегда проводили вместе. Бродили по холодным, неуютным улицам. Ели мороженое, которое она обожала. Целовались. Все это очень напоминало Алю Я собирался ответить, но бобой Мосулло всегда резко менял тему.