Магомед-Расул Расулов – Дикие груши (страница 34)

— Сколько же ты заплатил за разбитый стакан? — шутливо спросила Раиса, видимо, стараясь сгладить впечатление от своих слов.

— Сколько надо, столько и заплатил! — сказал Дауд.

— Говорят, ты купил черного ягненка?

— Пусть говорят!

— Так да или нет?

— Это мое дело!

— Правда, что ты назвал его Али-Булатом?

— Тебя это не касается!

— А что это ты расхамился? — вмешался Петух.

— Да пошли вы все к черту! — Дауд почувствовал, что больше не может сдерживаться — злость душила его. Он круто повернул назад.

— Кому говоришь, эй! — крикнул вдогонку Петух.

— Тебе! — остановился Дауд.

— А сам трусливо убегаешь! Боишься схлопотать?..

— Я никого не боюсь! А такого петуха, как ты, тем более! — сжав кулаки, Дауд остановился.

— Что это вы распетушились, герои? — с деланным смехом вмешалась Раиса.

Но было уже поздно.

Петух с ходу ударил Дауда в лицо. Удар не только не напугал Дауда, но снял с него какое-то оцепенение. Страха больше не было, была только злость. Резким сильным движением Дауд свалил Петуха и схватил его за горло. Петух дрыгал ногами, пытался оторвать от шеи руки Дауда, но не мог с ним справиться. Почувствовал, что задыхается и погружается в какую-то яму…

— А-а-а! — закричал он из последних сил.

— Ты совсем с ума сошел? — Цыганка бросилась к Дауду и оттолкнула его в сторону.

— Уж и пошутить нельзя? — с лица Раисы не сходила странная застывшая улыбка. Она не могла понять, что произошло с Даудом.

— Шути с кем хочешь, но не со мной! — Дауд обошел девочек, готовый вновь кинуться на Петуха.

— Ты мне еще попадешься, — с угрозой ворчал Петух, поднимаясь с земли и отряхиваясь. — Я тебе еще покажу… Не будь здесь девчонок, я бы тебе шею свернул…

— Лучше свою побереги! — опять кинулся к нему Дауд.

— Брось, брось, говорю! — испугался Петух, увидев перед собой перекошенное лицо Дауда.

— Трус ты, и больше никто!

Раиса и Цыганка стали между ними.

— Ну-ну, — Цыганка со злостью поглядела на Дауда, — все знают, смелее его нет никого в школе!

— Лицемерка ты! — махнул рукой Дауд и пошел к своему дому. — Теперь и я вижу, какой он смелый!..

Всю ночь Дауд ворочался с боку на бок. Яркие звезды заглядывали ему в окно. Их свет раздражал и мешал уснуть. Дауд повернулся лицом к стене. Но в это время вдали протяжно засигналил поезд. Стук его колес слышался так отчетливо и громко, словно они жили возле вокзала. Почему-то раньше Дауд не замечал этих назойливых звуков.

Он лег на спину и заткнул уши пальцами. Звуки слились в монотонный единый гул. Так гудит в ауле железная печь, когда в ней дружно разгораются дрова. На потолке затанцевал было бледно-желтый луч, скользнул по стене и исчез в окне. Это еще что такое? Может, померещилось? Но луч опять взлетел на потолок и пропал. Еще раз, еще… А если это Раиса и Петух подают ему с улицы знак фонарем, чтобы он вышел?

Дауд встал, но не успел подойти к окну, как на море глухо и утробно заголосило судно, и тут он сообразил: на потолке появлялся отраженный луч маяка горы Анджи́-Арка́.

Кто-то прошел мимо дома, пиная пустую консервную банку, в полуночной тишине банка гремела на всю улицу. Эх, выскочить бы и поддать наглецу, узнал бы, каково людям, когда они не могут заснуть…

Два раза в комнату к Дауду заходила мама. Старательно поправляла одеяло. Он притворялся крепко спящим.

Истошный пронзительный вопль раздался с улицы. Испуганный Дауд, ничего не соображая, подскочил к окну. Вопль перебивался шипеньем, шипенье — воплем. Две темные кошки, вцепившись друг в друга, покатились по склону горы.

«Даже кошки не могут жить в мире, — подумал Дауд, — что уж удивляться людям. А отец все учит ничего не осложнять. Как же не осложнять, когда справедливости не добьешься. Я вот мучаюсь бессонницей, а Раиса спит себе спокойно и видит цветные сны. Приношу «Королеву» — ей смешно! Ничего она, оказывается, не понимает. Хочу угостить ее коктейлем — говорит какие-то колкости. Я уступаю Петуху, он в ответ — наглеет, рвется показать свое превосходство. Правда, здесь все-таки справедливость восторжествовала. — Дауд сам себе улыбнулся в темноте. — А Цыганка-то, Цыганка… Сначала просто не знала, как мне угодить, потом кинулась выгораживать этого нахала Петуха».

Да что они — чужие люди! Даже мать не понимает отца и уверена: отец не понимает ее. А он, Дауд, не знает, кто из них прав, кто виноват. Ему кажется — оба правы. И больно ведь, когда они ссорятся…

А какие сложности возникают порою в школе между учениками и учителями?.. Их привыкли считать маленькими. И напрасно. Они давно понимают и видят многое, только делают вид, что ничего не замечают. Словно соблюдают правила навязанной им игры.

Ну и ладно! Пусть все живут, как хотят. Ему-то что за дело?!

Но вот уж Раисе-то он ничего не простит. Никогда! Подумаешь, королева какая! Она еще услышит про него. Во-первых, он запишется на каратэ. Отец его ходил когда-то на вольную борьбу. Не стал чемпионом, но все со временем пригодилось. И сильным стал, и приемы знает. А он, Дауд, еще может и в чемпиона вырасти! И учиться будет так, что все позавидуют. Тогда эта зазнайка поймет, кого она потеряла. Локти себе будет кусать. А он просто на нее ноль внимания. Вот так!

Дауд всегда был рад, когда к ним приезжал дядя Мухтар, друг папиного детства. Но в нынешней его ситуации это было просто спасение. Мухтар относился к нему как ко взрослому человеку и понимал с полуслова.

Когда-то Мухтар и папа вместе учились в школе. После школы Мухтар так и остался в горах. Стал чабаном. Теперь он уже старший чабан. А в прошлом году его наградили орденом Ленина и напечатали портрет в республиканской газете. Дауд хорошо помнит, с каким нетерпением он ждал в этот вечер возвращения родителей с работы.

Мама вся сразу засияла, захлопала в ладоши.

— Правильно! Он Героя заслуживает. Такой работящий и серьезный человек. Давайте-ка пошлем ему телеграмму!..

Отец странно улыбнулся и ничего не ответил.

— Да ты не рад, что ли? — Мама так и застыла с газетой в руке.

— Почему не рад? Очень рад! Просто я уже видел газеты… И еще мне жаль Мухтара, он же мне друг. Ну подумай, какая у него жизнь? Всегда один со своей отарой. И в дождь и в хорошую погоду. И зимой и летом. И ночью и днем. Когда он бывает в кино и театре? Как он отдыхает? С кем из интересных людей общается? А ведь он был очень способный, прекрасно учился. Мог бы стать крупным специалистом в городе…

— Сейчас и у чабанов есть телевизоры, — выпалил Дауд, не давая маме ответить. — И кинофильмы им возят, и с концертами ездят.

— Это все довольно элементарно, — улыбнулся отец снисходительно. — Вы только представьте себе жизнь, оторванную от людей, от интересных и нужных людей. Ведь он же не видит никого, кроме баранов. Да еще таких же, как и он, чабанов.

— А если он любит свою работу? Понимает, как она важна! Это ведь существенно — знать, что ты делаешь нужное людям дело! А жить в горах, среди лугов и лесов, неба и солнца — что может быть прекраснее!

— Ну ладно, вам бы только спорить!

Отец явно начинал сердиться, и продолжать разговор не имело смысла.

Нет, Дауду не понравилось, как он говорил о дяде Мухтаре… Как-то снисходительно, что ли… А ведь сколько раз они с мамой вспоминали Мухтара — его бесхитростность, бескорыстие, доброжелательность, готовность всегда прийти на помощь. Его спокойная уверенность в том, что он делает, степенность горца всегда вызывала уважение у Дауда. Мухтар охотно рассказывал ему о своей жизни, о школе. С ним разговоры Дауда выходили более дружескими и откровенными, чем с родителями…

Дауд стоял возле свежепокрашенных ворот, как бы разглядывая свою работу. Временами он, правда, посматривал на Раисин балкон, но это так, между делом. К тому же на балконе все равно никого не было. И вот тут на тропинке, ведущей к их дому, он заметил дядю Мухтара. За Мухтаром покорно шел белый баран. Неужели они так пешком и пришли из аула? Да нет, не может быть. До города, наверное, добрались на машине.

На голове Мухтара была высоченная каракулевая папаха рыжего цвета. И одет он был как обычно: коричневые галифе, коричневая рубашка, перехваченная широким ремнем, черные хромовые сапоги.

Мухтар еще издали увидел Дауда, улыбнулся ему и прибавил шаг.

Дауд бросился навстречу.

— С приездом, дядя Мухтар!

— Салам алейкум, Дауд! Салам! — Мухтар протянул ему широкую загорелую руку.

Тщательно выбритое лицо Мухтара было смуглым и обветренным. Из-под козырьков рыжеватых бровей доверчиво и спокойно смотрели темные глаза, которые, казалось, излучали тепло.

— На папин юбилей приехали? — спросил Дауд, с удовольствием поглядев на большого барана. «При таком баране ягненок может и не понадобиться», — подумал он.

— Какой юбилей? — остановился Мухтар.

Папино сорокалетие.

— Когда?

— Послезавтра, двадцать седьмого.

— Чего не знал, того не знал, Дауд. Но очень рад, что как раз к юбилею прибыл. Отец на работе?