Магнус Спрингс – Резонанс (страница 8)

Вот черт! Они здесь. Может, все-таки Зубов?.. Может пронесет?.. Да нет, к черту!

Они ведь даже не торопятся – знают, что я никуда отсюда не денусь. Знают, что я их слышу и вижу. Показывают, что я в ловушке. Уроды!

Я мечусь по каморке, как зверь в клетке. Проверяю, все ли спрятано. Снова и снова прокручиваю в голове свою легенду про короткое замыкание. Но все мои заготовки кажутся теперь детскими, наивными. Мой взгляд падает на топор у печки. На мгновение возникает безумная мысль. Я тут же отгоняю ее. Бесполезно. Я не Родион Раскольников – не смогу так просто взять и… А даже если и смогу, надолго ли меня это спасет? Просто отсрочу неизбежное – за этими придут другие, только вот последствия будут в разы хуже… Думай, Аркадий, думай!

Я стою у окна и смотрю на эту зависшую в небе точку. Я почти физически ощущаю на себе взгляд мощной оптики. Представляю себе людей внутри. В форме или в штатском. Они смотрят на меня, на мою станцию. Они обсуждают меня. Они уже все знают. Каждая минута ожидания растягивается в вечность.

Вертолет пошел на снижение, но… кажется, они собираются сесть не на посадочной площадке? Так и есть. Спустя пару минут вертолет приземляется метрах в ста пятидесяти от станции, взметая тучу плотного, колючего снега. Двигатели… не глушат. Дверь сдвигается в сторону, и на фоне ослепительно белого снега появляются две темные фигуры. Они не бегут, они шагают медленно и уверенно. Они даже не торопятся. Их синхронная походка показывает – они знают, что я здесь. И что мне не сбежать.

Стою в своей каморке, вцепившись в подоконник до белых костей. Я слышу ровный, мерный хруст снега под их сапогами. С каждой секундой они все ближе и ближе. Я уже слышу, как они подымаются на крыльцо. Скрипение половиц. Они замирают около моей двери. Я слышу неясный, глухой шепот.

В наступившей затем тишине я слышу вежливый, тихий стук в дверь.

Тук-тук-тук.

Глава 10

В голове роится миллион мыслей. Что делать? Прятаться? Бежать? Куда, мать твою?! Бежать в тайгу и замерзнуть к чертям? Или, может, не открывать? Чтоб они через две минуты снесли эту дверь к чертям собачьим, а меня без разговоров запаковали и на каторгу? Не-е-е-т… Так просто не получится. В этой ситуации… просто НЕТ простых выходов. М-мать… Ладно, придется разыгрывать клоунаду, которая, вопреки всем моим надеждам, все же пригодилась. Притворюсь полярным затворником-отшельником, который спился с одиночества, деградировал и утратил остатки благоразумия. Идея ужасная, реализация, скорее всего, тоже не удовлетворит гостей, но… Ну, а есть другие какие-то варианты?! Включаю идиота.

Делаю несколько глубоких вдохов, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Взъерошиваю волосы, чтоб выглядеть максимально неопрятно и жалко. Натягиваю на лицо маску вселенской усталости и алкогольной апатии. Медленно, с наигранной ленью открываю дверь – будто меня оторвали от чего-то очень важного.

– Ну, кого там еще черт принес? – бурчу нарочито грубо, так, чтоб было слышно за дверью.

В ответ – максимально спокойный и холодный, вежливый голос… На фоне тайги он звучит абсолютно чужеродно.

– Аркадий Петрович Волков? Майор государственной безопасности Ковалев. Разрешите войти? У нас есть к вам несколько вопросов.

«Майор»… Даже не «товарищ», как они обычно любят. Официальщина, значит… Ну все, приплыли. Дело явно серьезное. Это точно они… Чувствую как по спине пробегает мерзкий холодок, но продолжаю играть свою роль. С нарочитым скрипом и грохотом неторопливо открываю засов.

На пороге двое. Один – тот самый Ковалев. Мужчина лет сорока, в идеально сидящем штатском пальто, которое выглядит на фоне этой заснеженной пустоши как смокинг в Африке. Глаза – как два осколка серого льда, пустые. Второй – гигант в военном тулупе, ростом на голову больше чем Ковалев и я сам. Он стоит на крыльце, не шевелясь, как скала. От него веет морозом и… угрозой.

Сделав максимально непонимающий вид, пропускаю гостя в свою каморку. Ковалев принес с собой запах дорогого одеколона и чего-то еще, неуловимого. Ходит, значит, осматривается. Вроде бы непринужденно, но я всеми фибрами ощущаю, как его взгляд скользит по обстановке в поисках чего-то выбивающегося из общей картины. Стопка консервных банок, пара водочных бутылок, осциллограф, старая печка, моя койка. Будто пытается просканировать местность. Пауза затягивается, молчание становится невыносимым, напряжение растет с каждой секундой. Что он сейчас скажет? В груди давит.

– Да, Аркадий Петрович, – наконец сказал он. – По-спартански у вас тут.

Ну, здесь он не соврал. Так оно и есть. Он садится на единственную свободную табуретку в комнате. Жестом, будто мы в его кабинете, приглашает меня встать или сесть напротив него.

– Как служба, товарищ Аркадий? – решил начать издалека, урод. – Не скучно тут одному? Зубов вовремя припасы доставляет?

Ага, как же… Соскучишься тут с вами… Я сажусь на край своей койки, которая жалобно скрипит под моим весом. Стараюсь выглядеть максимально расслабленно, развалено. Играю свою партию.

– Да какая уж тут служба, гражданин начальник… – бурчу я намеренно устало. – Сижу вот, отбываю. Скука смертная. Зубов-то прилетает, да… Да только вон кофе нормального не завозит. А цикорий этот… горький, зараза. А сахара в поставках мало. Вы, может, передайте туда, на верхушку, чтоб чего-нибудь наладили, а?

Ковалев кивает, натягивая маску сочувствия. Глаза не меняются – лед.

– Понимаю, гражданин Волков… Тяжело это так – в отрыве от цивилизации. Но вы же ученый, верно? Вам, наверное, и здесь есть чем заняться? Мысли думать… О природе вещей…

Он делает многозначительную паузу. Достает из внутреннего кармана пальто пачку сигарет. Предлагает мне. Я отказываюсь. Он закуривает сам, медленно, с чувством и расстановкой. Специально, гад, время тянет, давит.

– А что у вас с резервными аккумуляторами? – спрашивает он буднично, выпустив в потолок сизую струю дыма. Вопрос брошен как бы невзначай, так, между делом. – Нам тут сигнал прошел, что у вас на станции сбой в энергосистеме был пару дней назад.

Сердце ушло куда-то в пятки, но я пытаюсь держать роль. Настало время моей легенды.

– А, это, что ли… – машу рукой, изображая крайней степени досаду. – Так, херня вышла, гражданин начальник. Замыкание. Изоляция-то старая уж, при царе Горохе делали. Как коротнуло, так и эт-самое… Аккумуляторы к чертям-то и выгорели. Дизель главный – еле запустил ведь! Думал, околею тут к едрене-фене.

Я говорю уверенно, вставляя для достоверности пару матерных слов, как и положено простому, спившемуся работяге.

– Замыкание… – повторяет Ковалев, будто смакуя это слово, пробуя на вкус. – Интересно… А наши специалисты из центрального узла связи зафиксировали в это же время короткий, но чрезвычайно мощный широкополосный импульс. Специфической, так сказать, формы. Говорят, от такого импульса вся электроника в радиусе километра должна была отказать. А у вас вот… лампочка горит. Осциллограф ваш не пострадал.

Он смотрит на меня. Прямо. Не мигая. И я понимаю, что моя легенда рассыпалась, не успев родиться. Он не просто знает. Он, сука, издевается.

– Вы ведь радиофизик, Аркадий Петрович, – продолжает он своим тихим, вежливым голосом, который сейчас страшнее любого крика. – У вас нет гипотез на этот счет?

Ну все, приплыли. Все, пиши пропало… Здравствуй, каторга, а то и расстрел, может… Ну нет! Еще повоюем. Надо менять тактику.

– Импульс, значит? – тру подбородок, изображая какого-никакого, но ученого. – Ну, в теории-то, при дуговом разряде такой мощности на антенной решетке… ну, она ж эт-самое, как большущий конденсатор работает, вот… Экранирование же, епт! Ионосферные отражения… Тут, товарищ гражданин начальник, считать надо сидеть. На пальцах-то просто не объяснишь…

Пытаюсь нагрузить его терминами. Специально говорю сложно, путано, как и положено человеку, который давно не общался с людьми и слегка помешался на своей науке. Я пытаюсь утопить его в этой словесной шелухе, а он… слушает. В его глазах – ничего. Ни веры, ни недоверия. Просто холодная оценка. Он не купился… но и докопаться напрямую не до чего. Патовая ситуация, однако… Они знают, что что-то не так, но… кроме показаний приборов у них ничего и нет. Тем не менее, расклад дел это не меняет.

Ковалев тушит сигарету о подошву ботинка. Он понимает, что дальше разговор вести бессмысленно. Он не выбьет из меня ничего нового.

– Что ж, Аркадий Петрович. Благодарю за уделенное время. Видимо, и правда сбой оборудования. Нашего. Бывает.

Он направляется к выходу. И что, все? Так просто? Нет. Так не бывает. Они никогда не уходят ТАК просто. У самой двери Ковалев оборачивается. На его лице – ни тени разочарования. Лишь холодная, вежливая маска.

– Чуть не забыл, – говорит он тихо, почти по-дружески. – Мы тут недавно с Виктором Сергеевичем вашим беседовали. Интереснейший, знаете ли, человек. Переживает за вас. Просил узнать, как вы тут.

Вот сука!

– Он в добром здравии, условия хорошие, не жалуется. Государство заботится о ценных специалистах, даже если они ошибаются. Он очень надеется вас скоро увидеть. Говорит, вам есть, что обсудить.

Обещает встречу с учителем… Угроза, пусть и непрямая. Намек на то, что судьба Виктора Сергеевича зависит от меня? Я стою и молчу, не в силах переварить это и что-либо ответить. Любое слово здесь будет лишним и сыграет против меня.