Магдалина Шасть – Он хороший (страница 55)

– Прости, – Лёня провёл рукой по её волосам, – Ты такая ранимая, нежная… С тобой столько всего произошло, а ты думаешь только о том, какое впечатление производишь. Не плачь, Олеся, прости, что наорал.

– Неженка, да? – она всхлипнула так горестно, что ещё больше расчувствовалась, – Я глупая, очень глупая…

– Неженка, – Лёня обнял её, успокаивая. Олеся почувствовала тепло мужского тела, вдохнула его запах… чертовски приятный запах, надо сказать…

– Поцелуй меня, – приказала хрипло.

– Вот сучка! – Алёша отстранился, встал и отошёл, глядя на Олеську с дружелюбной ухмылкой, – Ты невероятно талантливая актриса, ещё чуть-чуть, и я бы повёлся. Ты хочешь меня соблазнить, чтобы никуда не делся?

– С Тушей он спал, с тупой потаскушкой, ха-ха-ха, и как тебе с Тушей?! – Олеся резко прекратила плакать. Актриса? Костян тоже называл её актрисой. А и насрать!

– Не хуже, чем с другими, Олесь, – Лёня не переставал улыбаться.

– А Константин Геннадьевич Тушей брезговал, – выплюнула она с издёвкой.

– Но с собой в Москву позвал её, а не тебя, – оппонент в долгу не остался.

– Сука… – Олеся отвернулась. Сукин сын, а не Алёшка, – Я в полном дерьме, да?

– Мы оба в дерьме, если тебе от этого легче. Очень скоро Костян узнает, что вместо того, чтобы топить, я тебе помогаю. Он разозлится. Про «большие бабки» знал только Морж и заказчик. А кто заказчик ты и сама знаешь. Думаю, Плешивый засуетился с его подачи. Одно дело – мелкий дятел, другое – жирный хряк. Жадный Плешивый не мог не позариться на лакомый кусочек.

– Ты тоже про бабло знал, – Олеся запустила руку в волосы, наслаждаясь их мягкостью.

– Не доверяешь мне?

– И где теперь эти «большие бабки»? Я весь дом перерыла и ничего не нашла, – Олеся вспомнила о несгораемом шкафе, но говорить о нём не стала, – И шмотки мои там остались. Столько шмоток модных, украшения… Жалко!

– Главное, живая. Остальное купишь.

– На какие шиши?

– Бабки у меня. Он их в шкафу хранил, а я нашёл, а заодно и потайную дверь нащупал, пока ты спала. Не подвал, а дом сюрпризов… Нам с тобой повезло, что там был чёрный ход, а то б через окно лезть пришлось…

– Бабки у тебя?! – Олеся даже привстала от удивления. Вот так Алёша, всё у него на два шага вперёд, – И что… ты с ними делать собираешься?

– Плешивый уже забрал свою долю, вскрыл прокат, вынес кассу, тобой он не интересовался, он и не знал, что ты есть. Я планировал просто отдать бабло тебе, чтоб сняла хату, встала на ноги, взялась за ум, но теперь, с этой «охотой» оставлять тебя одну нельзя. Плешивый не успокоится, пока не найдёт своё сказочное лавэ. Иногда мне кажется, что у Константина Геннадьевича совсем крыша поехала. Столько суеты, чтобы отомстить. Я этого не понимаю.

– Но если на меня охотятся, то… Сонька… мама… – Олеся ужаснулась, – Они тоже в опасности.

– Наконец-то вспомнила хоть о ком-то, кроме себя…

– Хватит, а?! Считаешь, что я совсем мразь?

– Твоих родных нет в городе, я позаботился.

– Зачем ты мне помогаешь?

– Я делаю это для одной очень красивой девочки, в которую когда-то был влюблён. Ты не представляешь, как я завидовал твоему рыжему, следил за вами, когда вы гуляли, мечтал, что когда-нибудь уведу тебя у него, – Лёня скрестил руки на груди, от воспоминаний его лицо разгладилось и озарилось внутренним светом. Олесе никогда не нравились голубоглазые блондины, но в этом было что-то неуловимо притягательное, отчего сердце начинало стучать чуть быстрее, – Я знаю, что ты не испытываешь ко мне ничего, потому и не хочу крутить с тобой шашни. Я для тебя – инструмент, функция и больше ничего.

– Ты разочаровался во мне, да? – после истерики Олеся совсем обессилила, – Считаешь меня неспособной на чувства?

– Не в этом дело. Просто я не хочу быть одним из тех, с кем ты трахалась. Мне этого мало. Поэтому предлагаю тебе быть моей сестрёнкой и ко мне не приставать. Секс – не самый лучший способ привязать к себе мужчину. Вспомни Моржа, – спокойно ответил Алёша, – И… я правда хочу тебе помочь. Константин Геннадьевич сломал тебя: отобрал сына, заставил почувствовать себя никем. Думаю, он перегнул палку. Хуже всего, что остановится он уже не сможет.

– Что нам теперь делать?

Олеся задумалась. Костян и правда её сломал: не позволял уйти от жестокого Игоря, держал в золотой клетке, использовал, как сексуальную игрушку, пугал, заставляя чувствовать себя тупоголовой куклой, не позволял расти. После того, как он её кинул, она даже звать себя по имени перестала, а Алёша… Алёша вернул ей частичку себя.

Не прав он, что она ничего к нему не чувствует! Не прав!

– Сейчас я позвоню Константину Геннадьевичу и сообщу, что ты сбежала, а потом лягу спать. Предлагаю хорошенько отдохнуть и тебе. Не знаю, как ты, а я очень устал.

– Кирпичами ворочал? – Олеська всегда оставалась Олеськой.

– Вроде того. Утром примем решение.

– А я сына Алёшкой назвала, – призналась она вдруг.

– Я знаю.

– Я так по нему скучаю, так скучаю… Он, наверное, вырос, совсем большой стал…

Уже через несколько минут Олеся лежала под уютным одеялом, вдыхая аромат сушёного хмеля. Перед глазами плыли волны, ногам было тепло, а в животе – спокойно и хорошо.

– Баба где-то рядом, дай мне пару дней, и я её найду, – рапортовал в соседней комнате Лёня, – Да, понял. Я найду её раньше, чем Плешивый, обещаю.

Его голос убаюкивал, и Олеся не заметила, как вырубилась.

Глава 42. В Москву

Лицо щекотало утреннее солнце, и Олеся резко проснулась. Накатила паника: лавэ, отморозки, поклявшийся наказать её Костян…

Где Алёша?

– Алёш, – позвала она тихонько, но никто не ответил, – Алёша!

В доме никого не было.

Она вскочила с кровати, рискуя разбить себе нос, и принялась поспешно одеваться. В доме было тепло, пахло чем-то вкусным, ничто не предвещало беды, но Олеся нервничала. А вдруг Алёшка бросил её тут и уехал? Что ей делать? Кто скажет, что ей делать?

Кукла. Безмозглая кукла. Во всём она такая. Несамостоятельная, зависимая, способная только мужиков соблазнять. Кое-как соблазнять: Лёня, например, не повёлся.

В соседней комнате на столе стояла огромная сковорода с яичницей-глазуньей. От аппетитного аромата у Олеси свело живот. Рядом стояло блюдце с тонко порезанной колбасой, лежала обёрнутая пергаментной бумагой буханка чёрного хлеба. От электрического самовара на неё пахнуло теплом, тот был горячим, как будто кто-то только что вскипятил воду. Это Алёша позаботился, чтобы она позавтракала. Олеся улыбнулась. Он не уедет, не бросит её здесь одну. Нет.

Она открыла дверцу шкафа, нашла тарелки, столовый приборы, уселась на табуретку с ногами и… заметила вдруг чемоданы со своим барахлом.

– Блин! Одежда! Моя одежда, – она забыла о еде и кинулась потрошить чемоданы.

Украшения, обувь, косметика, шмотки – всё тут!

Алёша зашёл в дом, когда она перебирала платья.

– Алёшка, ты привёз мои шмотки?! Но когда ты успел? – она еле удержалась, чтоб не кинуться ему на шею.

– Ещё вчера припрятал их в кустах за забором, хотел сразу забрать, но опасался не успеть, – Олеся обратила внимание, что выглядит Алёша неважно: бледный, ни кровинки в лице, – Я подумал, что отдавать Плешивому твои красивые платья – слишком жирно. Сегодня на рассвете я проветрился, а заодно посмотрел, что к чему. Дом целый, но там засада… И кое-кто попал в мой капкан, это приятно, – он усмехнулся, – Ничего твоего там не осталось.

– Алёша, ты рисковал собой ради моих шмоток! Это так мило! – Олеся растянула губы в улыбке, – Но почему ты такой бледный? Тебе плохо? Ты… ранен?

– Пустяки. Простыл, – отмахнулся он, – Вот, краска для волос, – он достал из-за пазухи коробку с тёмно-русой краской, – Поешь, а потом преобразишься. Люди Плешивого ищут блондинку, тебя никто из них и не видел-то толком. На фотографиях ты сама на себя не похожа…

– Да уж, фотографии… – хмыкнула она, – А ещё кассеты с фильмами… Как вспомню, так тошнит меня.

– Не надо этого стесняться, – к её удивлению, стыдить её Алёша не стал, – Ты талантливая, я видел, как ты играешь, не каждому дано делать это так красиво…

– Ты совсем уже? – взвизгнула Олеся, близкая к истерике, – Ты стебёшься надо мной, да? Как трах может быть красивым?! Это обычное блядство.

– Я не стебусь, я говорю, что думаю. Даже поворот твоей головы – это искусство, ты изящная, пластичная, естественная в каждом движении. Это не блядство, а красивая эротика. Смотреть на тебя – наслаждение…

– Дурак! – перебила его бесконечно смущённая Олеся, пряча лицо, – Дурак… – она не знала, куда деться от стыда, – Ты это всё смотрел… видел… Не надо, заткнись! Ты – извращенец, как Морж…

– Ты такая неуверенная в себе… Раньше я думал, что дети, у которых есть семья, счастливые, бесился, что мне не повезло, завидовал таким, как ты, а потом увидел, как твой папа ударил тебя только за то, что ты красивая девочка, – произнёс Алёша грустно, – Люди рожают красивых дочерей, а потом ненавидят их за то, что мужики пускают на них слюни. Какая разница, где жить в ДД или в семье, если и там, и там тебя ненавидят. Прости, что я лезу не в своё дело. Пойдём есть, а то остынет.

– Ты думаешь, что папа меня ненавидел? – Олесе стало совсем плохо, – Ты ТАК это всё сказал, что я чувствую себя сиротой.

– Ударить девочку за яркие губы – это вряд ли любовь, прости… Твоя мама сказала мне, чтоб я тебя к ним не привозил, Олесь, – Алёша развёл руками, – Она винит во всём только тебя… Как можно отрекаться от собственного ребёнка? Мне никогда этого не понять.