– Сопляк, – он швырнул меня обратно на пол, будто я был не живым, а мешком с гнилью. Тело ударилось о доски, и боль прострелила рёбра, как молния.
– Опять скулящая девка. В углу дядя качался в кресле, скрипя пружинами, его силуэт тонул в полумраке. Сквозь завесу сигаретного дыма – едкого, как уксус – он щурился, будто разглядывал добычу.
– Пусть привыкает, – голос его был низким, ленивым, но в нём сквозила угроза. – Жизнь не пожалеет.
– Мы ему поможем, – хмыкнул подросток-сосед. Его зубы – кривые, острые, как осколки битого стекла – блеснули в тусклом свете. Грязные ногти, чёрные от въевшейся грязи, скребли по бедру, будто он уже прикидывал, с чего начать.
– Научу быть мужиком. Отец коротко, сухо усмехнулся – звук, как треск ломающейся кости.
– Делай с ним что хочешь.
Я не мог пошевелиться. Сердце гремело в ушах, каждый удар – как молот по железу, заглушал всё, кроме ужаса. Тень подростка шевельнулась, надвинулась, как чёрная буря, гасящая свет. Его руки – липкие, горячие, пропитанные потом и табаком, – сдавили мне плечи, вдавили в пол с такой силой, что позвоночник хрустнул, а рёбра застонали под напором. Я вдохнул этот смрад – кислый, тошнотворный, как гниющая плоть, – и желудок скрутило, желчь подступила к горлу.
– Только не ори, – прошептал он, и его дыхание – влажное, зловонное, как пар из сточной ямы – обожгло мне шею, разлилось по коже, как кипящая смола. – Всё равно никто не услышит.
Комната сжалась. Стены – шершавые, в пятнах плесени – придвинулись, как живые, дышащие моим страхом. Они знали. Они впитывали мою панику, мою беспомощность, как губка пьёт пролитую кровь. Я дёрнулся, ударил ногами в пустоту, царапнул его руки – кожа под ногтями была скользкой, жирной, но он даже не шелохнулся. Мои кулаки бились о его грудь, как о каменную плиту, а он только сильнее вдавливал меня в пол, прижимая коленом живот, выдавливая из меня воздух.
– Гляди, какой живучий, – его смех – хриплый, рваный – резал слух, как пила по ржавому железу. Отец стоял рядом, скрестив руки, его взгляд – холодный, пустой – скользил по мне, будто я был не его кровью, а мусором под ногами. Дядя затянулся сигаретой, выпустил дым кольцами, и бросил, почти равнодушно:
– Сломается. Все ломаются. Я закрыл глаза. Его дыхание – горячее, липкое – поползло по шее, к ключицам, как ядовитая тварь, ищущая, куда ужалить. Руки сдавили мне запястья, выворачивая их до хруста – боль вспыхнула, белая, острая, как игла в кости. Я закусил губу – кровь, тёплая, солёная, потекла по подбородку, но крик застрял, сдавленный ужасом. Его пальцы впились в бёдра, раздирая кожу, оставляя багровые борозды, которые пульсировали, как открытые раны. И вот он начал. Его тело – тяжёлое, потное, как зверь, навалившийся на добычу, – придавило меня к полу с такой силой, что доски подо мной затрещали, готовые проломиться. Он рванул мои штаны вниз, ткань затрещала, цепляясь за кожу, сдирая её клочья. Я дёрнулся, но его колено вжало меня глубже, и позвоночник выгнулся от боли, как лук перед выстрелом. Его руки – грубые, жадные – раздвинули мне ноги, сминая плоть, как мясник, готовящий тушу. Я почувствовал его – твёрдый, горячий, отвратительно живой – он прижался ко мне, и в этот миг мир сузился до одной точки агонии.
Он вошёл резко, безжалостно, как нож в живое мясо. Боль вспыхнула – не просто боль, а пожар, разрывающий всё внутри. Мышцы рвались, плоть трещала, как сухая бумага, и я чувствовал, как что-то ломается, лопается, истекает кровью. Его толчки были ритмичны, но нечеловечески жестоки – каждый удар вбивал меня в пол, выдавливал из меня жизнь, как из раздавленного насекомого. Кровь – моя кровь – текла вниз, горячая, липкая, смешивалась с пылью и грязью, пока он двигался всё глубже, разрывая меня изнутри с наслаждением садиста, упивающегося своей властью.
Его дыхание ускорилось, стало хриплым, звериным, каждый выдох – как рык, пропитанный похотью. Он вцепился мне в волосы, дёрнул голову назад, выгибая шею до предела, и я услышал, как хрустят позвонки.
– Тише, тварь, – прорычал он, и его слюна – горячая, вязкая – капнула мне на лицо, стекая по щеке, как яд. Я задыхался, глотал собственную кровь, смешанную с его смрадом, и каждый его толчок отзывался во мне новой волной боли – острой, раскалённой, бесконечной. Стены дрожали, впитывая мои судорожные всхлипы, мои рваные попытки вдохнуть. Я был не человеком – куском мяса, игрушкой в его руках, и он наслаждался этим, упивался каждым разрывом, каждым моим сдавленным стоном. Его ногти впились мне в спину, оставляя глубокие борозды, и я чувствовал, как кожа лопается, как кровь сочится, стекает по бокам, пачкая пол. Он ускорился, его движения стали хаотичными, дикими, и я понял, что он близко – его тело напряглось, как струна, а рык перешёл в низкий, утробный вой.
И вот он кончил – горячая, липкая струя хлынула внутрь, прожигая меня, как кислота, усиливая агонию. Он замер на миг, вдавливая меня в пол всем весом, и я почувствовал, как его удовлетворение – тяжёлое, омерзительное – растекается по мне, как грязь. Он выдернул себя из меня с влажным хрустом, оставив пустоту, которая тут же заполнилась жгучей болью и кровью, стекающей по ногам.
– Тебе всё равно никто не поверит, – прохрипел он, отстраняясь, и его голос ввинтился мне в мозг, как последний гвоздь в гроб. Я заорал. Крик вырвался из глубины, надломленный, смешанный с кровавым кашлем. Слёзы жгли глаза, текли по лицу, смешиваясь с кровью и грязью, капали на пол, где уже растекалась тёмная лужа моего унижения. Его рука зажала мне рот – грубо, до хруста челюсти, – и я задыхался, глотая собственный страх, пока стены гудели, как свидетели этого ада.
Проснулся, задыхаясь, весь в холодном поту. Кровать. Мой дом. Тишина. Но это была не та тишина, которую я знал. Это была тишина, которая висела в воздухе, как предвестие грозы. Я уставился в потолок, но перед глазами всё ещё стояли те лица. Я ощущал их прикосновения, смех, этот тяжёлый, липкий запах их дыхания, которое щекотало мне ухо. Столько лет прошло, а я всё ещё не выбрался. Всё ещё там.
Лежал в темноте, пытаясь выровнять дыхание, заставить его быть нормальным, но оно било в грудь, как пойманная в клетку птица. Годы прошли. Десятки лет. Но я всё ещё там.
Провёл ладонью по лицу, смазав пот с кожи. Я знал, что они мертвы. Отец. Дядя. Подросток из соседнего дома. Каждый из них исчез с лица земли. Кто-то умер своей смертью, кого-то нашли в лесу – иссушенные, обгоревшие, с обугленными пальцами и скривленными губами, словно они в последний момент пытались что-то сказать. Но мне не стало легче.
Я сел на кровати. Всё было, как всегда, но всё было не так. Я чувствовал это, как холодный ветер, проникающий сквозь стены. Что-то было не на своём месте. Я знал это. Этот холодок, бегущий по спине, как ледяные иглы, – кто-то был рядом.
Я медленно повернул голову, и увидел её. Тень в углу. Чёрную, почти живую. Она не просто стояла там, она дышала. Она смотрела. Она ждала.
Я снова оказался там. В подвале. В сыром, как гниль, воздухе. Стены покрыты плесенью, запах разложения проникает в кожу. Лампочка под потолком мигает, бросая искривленные тени на цементный пол. Я сжимаюсь в углу, колени прижаты к груди, дышу редко, как будто каждый вдох может пробудить что-то, что не должно проснуться.
Тяжёлые шаги – глухие, словно земля под ними стонет, как могила, принимающая тело. Они приближались, ленивая поступь – нечеловечески медленная, будто время застыло в ожидании неизбежного. Пол подо мной дрожал, трещины в бетоне шевелились, как раскрывающиеся раны, и я знал, кто это. Знал не разумом, а чем-то древним, что кричало в глубине моей души, рвалось наружу, но не могло вырваться.
– Ну что, малыш? – голос – низкий, хриплый, как скрип ржавой цепи, волочащейся по камням, – проник в меня, но в его ласке таился яд, густой и чёрный, как смола из преисподней. Перегар ударил в лицо – зловонный, гниющий, смешанный с чем-то неописуемым: запахом разложения, сырого мяса, вывернутого наизнанку, и чего-то ещё – серы, что шипит в огне ада. Это была не вонь – это была сущность ужаса, оседающая в лёгких, обжигающая горло, как дыхание демона.
– Не прикидывайся мёртвым, я же знаю, что ты живой.
Холодные пальцы – не просто холодные, а ледяные, как прикосновение смерти, покрытые чем-то склизким, словно кожа, содранная с утопленника, – вцепились в мой подбородок. Хватка была нечеловеческой – ногти, длинные, кривые, как когти, впились в плоть, пробили кожу, и я почувствовал, как кровь – горячая, густая – хлынула вниз, заливая шею, пропитывая одежду. Он рванул мою голову вверх, и позвоночник затрещал, как ломающийся хрящ, сухожилия натянулись до визга, готовые порваться. Боль – не просто боль, а раскалённый крюк, вонзившийся в череп, тянущий мозг наружу, – взорвалась в голове, белая, ослепляющая, бесконечная. Я задохнулся, горло сжалось, как будто невидимая рука сдавила его, выдавливая жизнь. Лицо надо мной – не лицо, а маска кошмара, вырезанная из тьмы. Кожа – серая, натянутая, как пергамент на черепе, шевелилась, будто под ней что-то ползало. Губы – тонкие, треснувшие, сочились чем-то чёрным, как смола, стекающая по подбородку. Но глаза… Эти глаза были адом. Чёрные, бездонные, как провалы в пустоту, где не было ни света, ни человечности – только голод, звериный, древний, как тот, что вырывает души из тел. Они не просто смотрели – они пожирали меня, ввинчивались в мозг, высасывали волю, оставляя лишь оболочку, кричащую в безмолвии. Я дёрнулся, попытался отвернуться, но его руки – не руки, а лапы, покрытые трещинами, как у статуи, оживающей в кошмаре, – сдавили сильнее. Челюсть хрустнула, зубы заскрипели, крошась под давлением, и я почувствовал, как кости лица начинают ломаться, трещать, как стекло под ударом молота. Я должен был смотреть. Он заставлял.
