Маэльреян Ротшильдд – Анна (страница 3)

Днём мы едем за материалами. Анна тянет меня в старую мастерскую на окраине города – место, где пахнет сыростью и деревом. Хозяин, седой старик с руками, покрытыми шрамами, смотрит на неё с удивлением, когда она заказывает глину, инструменты, даже маленький станок.

– Ты серьёзно, девочка? – спрашивает он, но она только смеётся.

– Серьёзнее, чем вы думаете, – отвечает она, и он качает головой, но в его глазах мелькает уважение.

Дома мы превращаем нашу маленькую кладовку в её студию. Я помогаю таскать мешки с глиной, а она уже возится с инструментами, напевая что-то своё. К вечеру первая работа готова – грубый набросок птицы, крылья которой будто тянутся к небу. Я стою рядом, смотрю, как её руки двигаются, и чувствую гордость. Она не просто моя Анна – она творец, который хочет оставить след.

– Это только начало, Миша, – говорит она, вытирая глину с лица. – Я сделаю целую стаю. И знаешь что? Одна из них будет тобой.

– А ты? – спрашиваю я, подыгрывая.

– Я буду ветром, который их держит, – отвечает она, и её улыбка – это обещание.

Вечером мы идём гулять, чтобы «очистить голову», как она говорит. Она берёт меня под руку, и мы бродим по узким улочкам, где фонари отбрасывают длинные тени. Прохожие оборачиваются – не потому, что мы громкие, а потому, что мы как картина: она в перепачканной глиной куртке, я с её блокнотом в руках. Девчонка лет шестнадцати останавливает нас:

– Вы художники? Вы такие… настоящие.

– Она – да, – говорю я, кивая на Анну. – А я просто её тень.

Анна смеётся, обнимает меня и шепчет:

– Ты не тень, ты мой свет.

Мы заходим в кафе, заказываем горячий шоколад, и она рисует на салфетке – ещё одну птицу, теперь с моими чертами. Официантка, принося счёт, заглядывает через её плечо и ахает:

– Это потрясающе! Вы будете знаменитой, я уверена.

Анна улыбается, но я вижу в её глазах не тщеславие, а что-то большее – жажду создать, подарить миру кусочек себя. Мы возвращаемся домой поздно, и она тут же бежит в студию. Я слышу шёпот стен – звуки её работы, её дыхание, её мечты. Я засыпаю под этот ритм, зная, что она не просто живёт – она творит историю, которая останется после нас.

Глава 4: Хищный взгляд

Неделя после того, как Анна начала лепить, превращает наш дом в вихрь глины, музыки и её идей. Утром я просыпаюсь от звука её голоса – она разговаривает сама с собой, стоя перед очередной скульптурой. Это уже не просто набросок, а настоящая птица – ястреб с расправленными крыльями, чьи глаза, кажется, следят за мной. Я вхожу в её студию, и она оборачивается, вся в пыли, с горящими щеками.

– Миша, посмотри! – говорит она, указывая на ястреба. – Это хищник, но не злой. Он смотрит на мир так, как ты на меня – с любовью, но с силой.

Я подхожу ближе, касаюсь ещё влажной глины. Работа грубая, но в ней уже чувствуется жизнь.

– Это я? – спрашиваю я, улыбаясь.

– Отчасти, – отвечает она и хитро щурится. – Но я ещё добавлю в него себя. Мы будем одним целым, даже в глине.

День проходит в движении. Анна решает, что её ястребу нужен простор, и мы едем в парк – не просто гулять, а искать вдохновение. Она тащит с собой блокнот и камеру, снимает птиц, ветки, тени на траве. Я несу её сумку, а она то и дело останавливается, чтобы записать мысль или сфотографировать воробья, который дерзко прыгает у её ног.

– Видишь, как он смотрит? – говорит она. – В нём есть что-то от нас – маленький, но смелый.

Мы садимся на скамейку, и она начинает рисовать прямо там, на коленях. Люди проходят мимо, некоторые замедляют шаг, заглядывают. Один парень, высокий, с серьгой в ухе, останавливается и говорит:

– Это круто. Вы продаёте свои работы?

Анна смеётся:

– Пока нет, но скоро весь мир их увидит!

Он уходит, но я замечаю, как его взгляд задерживается на ней – не на рисунке, а на ней самой. Этот хищный взгляд, острый и жадный, будит во мне что-то тёмное. Я беру её за руку, сжимаю чуть сильнее, чем обычно, и она смотрит на меня с удивлением.

– Что? – спрашивает она.

– Ничего, – отвечаю я, но она всё понимает. Она всегда понимает.

– Ты ревнуешь, – шепчет она с улыбкой и целует меня в щёку. – Не надо. Я твоя, даже если весь мир будет смотреть.

Её слова гасят огонь внутри, и я расслабляюсь. Мы идём дальше, и она вдруг замечает стаю голубей, взлетающих с мостовой. Она кричит от восторга, бросается за ними, и я бегу следом, смеясь. Люди оборачиваются – кто-то с умилением, кто-то с раздражением, но нам всё равно. Мы падаем на траву, запыхавшиеся, и она говорит:

– Я сделаю их всех – ястреба, воробья, голубей. Целую стаю, нашу стаю.

Вечером мы возвращаемся домой, и Анна сразу бежит в студию. Я слышу, как она работает – стук инструментов, её тихое бормотание. Я заглядываю к ней и вижу, что ястреб теперь не один: рядом появляется вторая фигура, тонкая, с крыльями, похожими на её волосы, развевающиеся на ветру.

– Это ты? – спрашиваю я.

– Это мы, – отвечает она, и её голос мягкий, как шёпот ветра.

Но вечер не заканчивается тихо. Наш друг Саша звонит и зовёт нас на выставку – неофициальную, в заброшенном складе, где молодые художники показывают свои работы. Анна тут же загорается:

– Миша, поехали! Может, я тоже там выставлюсь когда-нибудь.

Мы едем, и склад оказывается полон людей – шумных, ярких, с разноцветными волосами и дерзкими идеями. Анна в своей стихии: она ходит между картинами, трогает скульптуры, спорит с каким-то парнем о том, что искусство должно «кричать». Я стою чуть в стороне, наблюдаю, как она сияет. Один из художников, бородатый тип с татуировками, подходит к ней и говорит:

– У тебя талант в глазах. Покажи что-нибудь своё, я бы посмотрел.

Она улыбается, но я вижу, как её рука тянется ко мне. Я подхожу, обнимаю её за талию, и она говорит:

– Скоро покажу. Но только с ним рядом.

Бородатый кивает, но его взгляд – тот же хищный, что я видел в парке. Я сжимаю её крепче, и она смеётся, шепча мне на ухо:

– Ты мой ястреб, Миша. Никто не заберёт меня у тебя.

Выставка заканчивается поздно, и мы идём домой пешком, под звёздами. Анна рассказывает о том, как хочет выставить свою стаю, как мечтает, чтобы её работы стояли в парках, где люди могли бы трогать их, чувствовать их жизнь. Я слушаю, и её голос – как музыка, которая уносит меня туда, где мы всегда будем вместе, навсегда.

Глава 5: Сломленный бег

Утро начинается с дождя. Капли стучат по крыше, и я слышу, как Анна возится в студии ещё до того, как открываю глаза. Она не спала полночи – я знаю, потому что чувствовал её отсутствие рядом, пустоту в постели, где обычно лежит её тепло. Я встаю, завариваю чай и иду к ней. Она стоит перед своей стаей – ястребом и второй фигурой, теперь почти законченной. Её руки в глине, волосы прилипли ко лбу, но она улыбается, как будто дождь снаружи – это её личный подарок.

– Миша, смотри, – говорит она, указывая на вторую скульптуру. – Это ветер. Я закончила его ночью. Теперь они вместе навсегда.

Я подхожу, смотрю на её работу. Ястреб – сильный, с острым взглядом, а рядом – тонкая фигура с крыльями, которые будто танцуют. Это она – её дух, её лёгкость. Я касаюсь глины, и она смеётся:

– Осторожно, он ещё живой!

Мы пьём чай прямо в студии, сидя на старом стуле, который я притащил туда для неё. Дождь усиливается, и Анна вдруг говорит:

– Давай сбежим.

– Куда? – спрашиваю я, привыкший к её внезапным порывам.

– Куда угодно. В лес, к воде, где нет стен. Мне нужно вдохновение, а оно там, под дождём.

Через час мы уже в пути. Она за рулём нашего мотоцикла – я уступил, потому что она обожает скорость, а я люблю смотреть, как она смеётся, когда ветер бьёт ей в лицо. Дождь хлещет нас, одежда промокла, но нам всё равно. Мы останавливаемся у леса на краю города, где деревья шумят, как море. Анна сбрасывает шлем, бежит вперёд, и я едва поспеваю за ней. Она падает на мокрую траву, раскидывает руки и кричит:

– Это жизнь, Миша! Чувствуешь?

Я падаю рядом, и мы лежим, глядя в серое небо. Дождь стекает по нашим лицам, но её глаза сияют, как будто солнце внутри неё. Она поворачивается ко мне, целует меня – мокрого, холодного, счастливого.

– Я хочу, чтобы мои скульптуры были такими, – говорит она. – Живыми, как этот момент.

Мы возвращаемся домой к полудню, промокшие до нитки, но полные энергии. Анна тут же бежит в студию, а я слышу, как она напевает, работая над новой фигурой – маленьким воробьём, которого мы видели в парке. Я стою в дверях, смотрю на неё, и понимаю: она не просто лепит – она вкладывает в глину нас, нашу любовь, наши дни.

Но день не проходит спокойно. К нам заходит Саша с новостью: в городе объявили конкурс для молодых художников – победитель получит выставку в главной галерее.

– Анна, это твой шанс, – говорит он, глядя на её скульптуры. – Ты должна участвовать.

Её глаза загораются, но я вижу тень сомнения.

– Они ещё не готовы, – говорит она. – Я хочу, чтобы они были идеальными.

– Они уже идеальны, – вмешиваюсь я. – Ты сама это знаешь.

Она смотрит на меня, потом на Сашу, и кивает. Мы проводим весь вечер, готовя её работы: я помогаю упаковать ястреба и ветер, она заканчивает воробья. Ночь полна суеты – мы смеёмся, спорим, как лучше их представить, и к утру всё готово. Мы везём скульптуры на конкурс, и я вижу, как люди в зале оборачиваются. Одна женщина, строгая, в очках, подходит к Анне: