Маэльреян Ротшильдд – Анна (страница 2)

Потом она встаёт, чтобы убрать чашки, и я ловлю её за руку.

– Погоди, – говорю я. – Давай ещё посидим.

Она смотрит на меня, чуть наклонив голову, и кивает. Мы сидим молча, слушая, как ветер шевелит листья за окном. Её рука лежит в моей, и я чувствую, как её тепло проходит сквозь меня, наполняя каждую клеточку. Это наш момент – простой, но такой важный. Я не знаю, сколько их ещё будет, но я знаю, что с ней каждый из них – как первый луч утра.

Мы сидим, держась за руки, но тишина длится недолго. Анна вдруг вскакивает, её глаза загораются, как у ребёнка, который придумал шалость.

– Миша, а давай прямо сейчас поедем к реке! – говорит она, и её голос звенит, как колокольчик. – Солнце только встало, вода будет золотой, как в тех картинах, что мы видели в галерее.

Я смеюсь, потому что с ней невозможно планировать – она вся в моменте, в этом «сейчас», которое делает её такой живой.

– Анна, у нас же дела, работа… – начинаю я, но она уже тянет меня за руку, и я сдаюсь. С ней я всегда сдаюсь.

Через полчаса мы мчимся на нашем старом мотоцикле – том самом, что я купил на последние деньги, а она раскрасила его в ярко-синий цвет, потому что «он должен быть как небо». Ветер бьёт в лицо, её волосы хлещут меня по щекам, и я слышу, как она кричит от восторга. Мы молоды – нам по двадцать с небольшим, и весь мир кажется нашим. Люди на улице оборачиваются: кто-то улыбается, кто-то хмурится, а я знаю – они завидуют. Завидую и я сам себе, потому что рядом с ней я живу так, как другие только мечтают.

Мы останавливаемся у реки, и Анна сбрасывает кеды, не дожидаясь меня. Она бежит к воде, её платье – лёгкое, жёлтое, как одуванчик – развевается, а я стою и смотрю, не в силах отвести глаз. Она оборачивается, машет мне:

– Ну же, Миша, прыгай!

Я качаю головой, но через минуту уже босиком в воде, и мы брызгаемся, как дети. Её смех – громкий, заразительный – разносится над рекой, и какой-то старик на берегу ворчит: «Молодёжь, никакого покоя!» Но я вижу, как уголки его губ дрожат – он тоже не может не улыбнуться. Анна такая: она зажигает всех вокруг, даже тех, кто хочет сопротивляться.

– Ты знаешь, что я тебя люблю? – говорю я, когда мы, мокрые и счастливые, падаем на траву.

Она смотрит на меня, её глаза – тёмные, глубокие, как ночь перед рассветом, – блестят.

– Знаю, – шепчет она и кладёт голову мне на грудь. – Но скажи ещё раз.

– Я люблю тебя, – повторяю я, и она смеётся, будто это самая смешная и самая важная вещь в мире.

День проходит как вихрь. Мы возвращаемся домой, но Анна не устаёт. Она включает музыку – что-то громкое, с гитарами и барабанами, – и тянет меня танцевать. Наш сосед снизу, угрюмый парень лет тридцати, стучит по батарее, но Анна только кричит в ответ:

– Прости, Дима, это любовь! Присоединяйся, если сможешь!

Он не приходит, конечно, но я вижу, как он потом смотрит на неё из окна – с тоской, с чем-то похожим на ревность. Все смотрят на неё так. На нас. На эту любовь, которая горит слишком ярко, чтобы её скрыть.

Вечером мы идём в маленький бар на углу. Анна заказывает вино, я – пиво, и мы играем в игру: придумывать истории про людей вокруг. Она кивает на пару за соседним столиком:

– Видишь их? Он влюблён, а она ещё не знает, что тоже. Скоро он скажет, и она растает.

Я смеюсь:

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я вижу любовь, Миша. Она везде, но у нас – самая настоящая.

Бармен, подслушав, ухмыляется и ставит нам два лишних бокала:

– За вас, ребята. Вы как из фильма.

Мы чокаемся, и я чувствую, как её рука сжимает мою под столом. Это не просто любовь – это пожар, который сжигает всё лишнее, оставляя только нас. Люди вокруг шепчутся, кто-то вздыхает, кто-то закатывает глаза, но я знаю: они все хотят того же. А у нас это есть.

Когда мы идём домой, Анна вдруг останавливается посреди улицы, поднимает голову к небу и говорит:

– Миша, пообещай, что мы всегда будем такими. Что бы ни случилось.

Я киваю, целую её в лоб и говорю:

– Обещаю.

И в этот момент я верю, что так и будет. Что её свет никогда не погаснет.

Глава 2: Шаги вдвоём

Утро следующего дня начинается не с чая, а с её идеи. Анна стоит у окна, завернувшись в одеяло, и смотрит на улицу, где ещё висит предрассветный туман. Я подхожу сзади, обнимаю её, чувствуя, как она дрожит – не от холода, а от нетерпения.

– Миша, давай устроим что-то большое, – говорит она, поворачиваясь ко мне. Её глаза горят, как будто в них уже живёт целая история. – Что-то, что все запомнят.

– Например? – спрашиваю я, хотя знаю, что её «например» всегда превращается в приключение.

– Вечеринку! – восклицает она. – На крыше. С музыкой, фонариками, танцами. Пригласим всех – соседей, друзей, даже того ворчуна Диму. Пусть увидят, как мы живём.

Я смеюсь, потому что это так в её духе – превратить обычный день в праздник. Она уже бежит к телефону, звонит друзьям, а я слышу, как её голос разносится по комнате:

– Да, сегодня! Нет, не завтра, сейчас! Берите гитару, вино, что угодно – будет волшебно!

К полудню наш дом превращается в хаос. Анна таскает старые гирлянды из кладовки, я помогаю ей их распутать, и мы то и дело смеёмся, когда провода цепляются за её волосы. Она придумывает украсить крышу фонарями, которые мы нашли на рынке – маленькими, в форме звёзд.

– Это будет как небо над нами, – говорит она, и я не спорю. С ней всё становится небом.

К вечеру крыша нашего старого дома сияет. Фонари горят, музыка льётся из колонок, которые притащил наш друг Саша – он же приволок гитару и уже настраивает её, подмигивая Анне. Люди приходят один за другим: друзья, знакомые, даже любопытные соседи, которых мы едва знаем. Дима, тот самый ворчун, стоит в углу с бутылкой пива и хмурится, но я замечаю, как его взгляд то и дело скользит к Анне. Она танцует – легко, свободно, её платье кружится, как лепестки, а волосы ловят свет фонарей. Я смотрю на неё и думаю: она не просто моя, она – чудо, которое принадлежит всем, но выбирает меня.

Кто-то из девчонок, Лена, подходит ко мне с бокалом вина и шепчет:

– Миша, как ты её нашёл? Она же нереальная.

– Это она меня нашла, – отвечаю я, и Лена вздыхает, в её глазах мелькает тень зависти.

Анна замечает нас, подбегает, хватает Лену за руку и тянет танцевать. Они кружатся вместе, смеются, и я вижу, как люди вокруг улыбаются, шепчутся, качают головами. Один парень, новенький в нашей компании, смотрит на Анну слишком долго, и я чувствую укол ревности – острый, но быстрый. Она моя, и я знаю это, но её свет притягивает всех, как пламя мотыльков.

Музыка становится громче, Саша играет что-то быстрое, и Анна кричит:

– Миша, иди сюда!

Я подхожу, она хватает меня за руки, и мы танцуем – неумело, но с таким жаром, что люди начинают хлопать. Её смех звенит над крышей, и я понимаю, что это не просто вечеринка – это её способ сказать миру: «Мы здесь, мы живём, мы любим». Дима, наконец, оттаивает, подходит к Саше и просит сыграть что-то медленное. Анна тут же обнимает меня, и мы качаемся под мелодию, её дыхание касается моей шеи.

– Ты счастлив? – шепчет она.

– С тобой – всегда, – отвечаю я, и она прижимается сильнее.

Вечер заканчивается поздно. Люди уходят, оставляя пустые бутылки и тёплые слова. Анна сидит на краю крыши, болтая ногами, и смотрит на город. Я сажусь рядом, кладу голову ей на плечо.

– Они все нас запомнят, – говорит она тихо. – Но главное, чтобы ты меня не забыл.

– Никогда, – обещаю я, и в этот момент её слова звучат как шутка, а не как предчувствие.

Мы молчим, глядя на звёзды, которые кажутся ближе благодаря её фонарям. Её рука в моей, её тепло – это всё, что мне нужно. И я не знаю, что однажды буду сидеть здесь один, вспоминая этот вечер, этот свет, эту любовь, которая горит во мне ярче, чем все фонари на свете.

Глава 3: Шёпот стен

Утро после вечеринки начинается поздно. Солнце уже высоко, пробивается через занавески и падает на пол, где валяются остатки вчерашнего хаоса – пустые стаканы, смятая бумага от фонарей, чья-то забытая шаль. Я просыпаюсь первым, Анна ещё спит, свернувшись калачиком под одеялом. Её лицо спокойно, но я знаю, что внутри неё уже зреет новая идея. С ней всегда так – она не умеет останавливаться.

Я встаю, варю кофе, и тут она появляется – растрёпанные волосы, босая, в моей старой рубашке, которая ей велика. Она улыбается, берёт чашку из моих рук и говорит:

– Миша, я придумала.

– Что на этот раз? – спрашиваю я, готовясь к очередному вихрю.

– Я хочу лепить, – отвечает она, и её голос дрожит от возбуждения. – Скульптуры. Большие, настоящие. Птиц, людей, ветер – всё, что я вижу, когда закрываю глаза.

Я смотрю на неё и понимаю: это не просто каприз. Анна всегда рисовала – углём, карандашами, даже краской на стенах, если я не успевал её остановить. Но теперь она хочет большего. Она хватает блокнот, начинает черкать – быстрые линии, крылья, силуэты.

– Вот, смотри, – говорит она, протягивая мне лист. – Это будет чайка, но не просто птица. Она будет как мы – свободная, но связанная друг с другом.

Я киваю, потому что вижу, как это важно для неё. Мы завтракаем, а она уже рассказывает, как найдёт глину, как будет работать ночами, как её скульптуры встанут в парках и галереях.

– Люди будут смотреть на них и чувствовать то же, что мы, – говорит она. – Любовь, полёт, жизнь.