Мадина Вестчестер – В кольце грозовых лет (страница 2)
На том конце провода повисла недолгая, но красноречивая пауза. «Детка, ну мы же говорили… Сейчас не время. Нужно встать на ноги, добиться стабильности. У нас вся жизнь впереди! Не стоит торопиться».
«Вся жизнь впереди, – тихо произнесла она. – А знаешь, жизнь имеет неприятную привычку проходить, пока мы ждём подходящего момента».
Он что-то ответил, что-то про «нездоровый перфекционизм» и «надуманные проблемы», но она уже не слушала. Разговор был исчерпан. Исчерпаны, казалось, были и силы. Опустив телефон, она долго смотрела на город, на это море огней, в котором когда-то мечтала утонуть. Теперь оно казалось ледяным и безразличным.
Решение поехать к родителям родилось спонтанно. Не в их старую, пропахшую чесноком, специями и теплом домашнего очага квартиру в спальном районе, а в новую, просторную, в престижном доме, которую она купила им два года назад, наивно полагая, что стены могут изменить суть бытия, сделать его более современным, стерильным, удобным.
Мать открыла дверь. На Лиане Мурадовне была элегантная блуза из дорогого бутика, ещё один ее подарок, но поверх – тот самый, старый, знакомый Аише с детства, тёмно-синий вязаный платок. Этот контраст – новая, лощёная жизнь и неизменная, глубокая память предков – резанул ее по живому.
«Аиша, доттагӏа!» – лицо матери озарилось тёплой, безоговорочной радостью. «Заходи, скорее! Я как раз чепельгин делаю, помнишь, как ты в детстве любила?»
Аромат жареного лука, чеснока, свежеиспечённого теча и специй ударил в ноздри, вызвав странный, болезненный спазм ностальгии. В гостиной, обставленной современной минималистичной мебелью, в кресле у телевизора сидел ее отец, Султан Саидович. Он молча кивнул ей, его лицо, испещрённое морщинами, как карта прожитой жизни, оставалось невозмутимым, но в глубине мудрых глаз светилась та самая, знакомая с детства, тихая грусть, что появлялась там всякий раз при ее визитах.
«Ма, я ненадолго, – сказала Аиша, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – И я же просила, не нужно было готовить что-то сложное. Можно было что-то лёгкое заказать».
«Что заказывать?» – искренне, почти с детским недоумением, воскликнула Лиана Мурадовна. «Ты посмотри, какой фарш свежий, зелень с нашей дачи, помидоры свои. На, попробуй, только с огня», – она протянула дочери маленькую, румяную, дымящуюся лепёшку.
Аиша машинально откусила кусочек. Вкус был вкусом далёкого, безмятежного детства, безопасности, безусловной любви. И от этой простой, почти первобытной радости, на глаза навернулись предательские слезы. Она сглотнула их вместе с куском чепельгина.
«Мам, пап, – начала она, отводя взгляд в сторону, будто разглядывая абстрактную картину на стене. – Мне нужно с вами поговорить. Серьёзно».
Отец беззвучно нажал на пульте кнопку беззвучный и телевизор умолк. Мать, вытерев руки о фартук, села на край дивана, ее поза выражала настороженное внимание.
«Я встречаюсь с Артёмом уже полтора года, – Аиша смотрела в окно, где зажигались вечерние огни. – Я думаю… я хочу семью. Хочу детей».
Лицо матери просветлело, в глазах вспыхнули надежда и радость.
«АльхамдулиЛлях! Наконец-то, моя девочка! Когда свадьба? Мы все организуем, ты только скажи! Мы…»
«Свадьбы не будет, мам», – тихо, но очень чётко перебила ее Аиша. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и безжизненные.
В комнате воцарилась тишина, густая и звенящая, как морозный воздух в горах.
«Как это… не будет?» – наконец проговорил отец. Его спокойный, низкий голос прозвучал громче любого крика.
«Он говорит, что ещё не время. Что он не хочет брать на себя такую ответственность. Что мы должны «пожить для себя»».
«Пожить для себя?» – Лиана Мурадовна поднялась с дивана, ее глаза, обычно такие добрые, вспыхнули. «А когда, скажи на милость, время? Когда седина в голову ударит? Аиша, он что, не мужчина? У него есть «яхь»? Есть совесть? Он понимает, что у мужчины есть долг – создать семью, быть опорой, защитой? Или он думает, что жизнь – это вечный праздник, где нет места обязанностям?»
«Мам, хватит!» – Аиша тоже вскочила, чувствуя, как накатывает давно сдерживаемая волна гнева и обиды. «Не надо мне снова про этот «яхь», про долг, про честь! Это ваши древние, отжившие понятия! Я не вещь, которую нужно пристроить в надёжные руки! Я самостоятельный человек, я сама строю свою судьбу! Я не хочу быть чьей-то «ношей»!»
«Ты строишь свою судьбу?» – в голосе отца впервые послышалась холодная сталь. «Ты строишь ее с человеком, который боится слова «брак»? Который бежит от ответственности, как заяц от волка? Который не хочет продолжить свой род? Это и есть твоё представление о счастливой судьбе? Быть спутницей того, у кого нет стержня? Нет огня в душе?»
«Огня? Стержня? Пап, мы живём в другом мире! В большом городе! В двадцать первом веке! Никто не знает этих ваших горских слов! Никому они не нужны! Посмотри вокруг! Где они, эти твои мужчины с огнём в душе? Я их не вижу! Я вижу лишь испуганных мальчиков, которые прячутся за айфонами и красивыми словами! Может, твои идеалы просто сгнили, как старое дерево, и пора это признать?»
Она почти кричала, выплёскивая наружу всю накопленную боль, разочарование, тоску по чему-то настоящему, что никак не могла найти. Ей отчаянно хотелось, чтобы они поняли ее, признали ее правоту, увидели, что мир изменился.
Но отец лишь медленно, с бесконечной усталостью, покачал головой, и грусть в его глазах стала совсем невыносимой.
«Дочка, дерево с гнилыми корнями не может дать здоровых плодов, – сказал он тихо, и каждое его слово падало, как камень. – Ты ищешь сияющие яблоки на пластиковом дереве. Они красивые, но внутри у них пустота. Ты отвергаешь корни, что могли бы дать тебе настоящую силу. Силу, которую не купишь ни за какие деньги. Силу, перед которой отступают любые бури».
«Я и так сильная!» – выдохнула Аиша, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. «Я сама всего добилась! Сама! Мне не нужен мужчина-хозяин! Мне нужен партнёр! Равный!»
«А кто сказал, что мужчина – это хозяин?» – вступила мать, и в ее голосе звенели непролитые слезы. «Мужчина – это скала, о которую разбиваются волны. Это дерево, под сенью которого можно укрыться от зноя. Это тот, чьё слово крепче камня. Разве твой «партнёр» – это скала? Разве он – это дерево? Или он – тростник, который гнётся от первого ветра?»
Аиша не нашлась что ответить. Горькая, неумолимая правда слов матери обожгла ее душу. Нет. Артём не был скалой. Он был песком, утекающим сквозь пальцы.
«Я… мне пора», – прошептала она, срываясь с места и хватая свою сумку.
«Аиша! Дочка! Хотя бы поешь горячего!» – окликнула ее мать.
Но она уже не слышала. Она выбежала из квартиры, в сердце – ледяная пустота, а в ушах – эхо слов отца, звучавшее как древнее пророчество: «Сердце, не знавшее зноя пустыни, не оценит прохладу родника».
Такси мчалось по ночным улицам. Москва сияла, переливалась, жила своей яркой, неумолимой жизнью. Аиша прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как мимо проплывают огни реклам, витрины дорогих бутиков, тени спешащих людей. Где же оно, это «настоящее»? Существует ли оно? Или отец прав, и она, в погоне за блестящей мишурой, потеряла что-то главное, какую-то путеводную нить, ведущую к тому самому, прочному и вечному счастью? Вопросы висели в воздухе, тяжёлые и безответные, как городской смог.
Глава 2
Эхо в пустоте
Возвращение в свою квартиру напоминало вход в идеально обставленную ловушку. Дверь бесшумно закрылась за ней, и Аиша прислонилась к ее прохладной поверхности, слушая, как затихает в коридоре гул лифта. Тишина в просторной гостиной была особого свойства – не умиротворяющей, а густой, давящей, наполненной невысказанными мыслями и неслышными шагами по глянцевому паркету. Она щёлкнула выключателем, и мягкий свет встроенных светильников залил комнату, выхватывая из полумрака дизайнерскую мебель, абстрактную картину во всю стену и строгие полки с тщательно расставленными книгами и наградами. Все здесь говорило о безупречном вкусе и финансовом успехе, но сегодня этот интерьер казался ей чужой декорацией, лишённой души и тепла.
Она медленно прошла на кухню, ее каблуки отстукивали дробный, нервный ритм. Рука сама потянулась к шкафчику с чайными коллекциями – дорогими улунами, выдержанными пуэрами, изысканными белыми чаями. Но сегодня ни один из них не сулил успокоения. Вместо этого она наполнила прозрачный чайник фильтрованной водой, наблюдая, как пузырьки воздуха устремляются к поверхности, и поставила его на индукционную панель. Монотонный гул стал единственным звуком, нарушающим звенящую тишину.
Пока вода нагревалась, Аиша подошла к панорамному окну. Ночная Москва лежала перед ней как россыпь драгоценных камней – неоновые витрины бутиков, гирлянды рекламных огней, бесконечные светящиеся нити магистралей. Где-то там, в этом море света, был Артём, погруженный в свой стартап, был ее офис с нерешенными проектами, были подруги, готовые в любой момент сорваться на вечеринку. Но здесь, на высоте двадцать пятого этажа, она чувствовала себя отрезанной от всего этого, словно наблюдала за чужой жизнью через толстое стекло.
«Сердце, не знавшее зноя пустыни, не оценит прохладу родника», – снова прозвучали в памяти слова отца. Она сжала кулаки. Какая такая пустыня? Разве ее жизнь – не одна сплошная пустыня? Бесконечные дедлайны, борьба за место под солнцем, одиночество в толпе, предательства тех, кого считала друзьями… Разве это не зной? А где же тот самый родник? В молчаливой покорности судьбе, как у отца? В удушающей заботе и вечных упрёках матери? В этих бесконечных разговорах о долге и чести, которые давно стали для неё пустым звуком?