Мадина Вестчестер – 1927 Последний рейс Синано-мару (страница 3)

Такеши, проходивший мимо, замедлил шаг. Его босые ноги почувствовали липкую грязь на тротуаре – смесь дождевой воды, машинного масла и чего-то ещё, чего он не мог определить. В кармане его потрёпанного дзинбэи лежала та самая шёлковая струна, которую он подобрал после ухода Ито. Его пальцы сжали её, и вдруг в памяти всплыли слова слепого ветерана: "Когда исчезает последняя струна, музыка не умирает – она просто становится тише, чтобы её мог услышать только тот, кто действительно слушает."

Где-то вдалеке завыла сирена пожарной машины – новой, американского производства. Уличный торговец, продающий "рамен по-токуийски" (который на самом деле был просто лапшой с дешёвым бульоном), громко закричал, отгоняя мух. А из открытых дверей кафе "Палермо" донёсся звук джаза – новый хит "Tokyo Shuffle", который все сейчас напевали.

Студент в гакуране вдруг резко повернулся к своему спутнику:

"Ты знаешь, что сейчас продают в аптеке на углу? Лекарство от «западного головокружения» – для тех, кто слишком быстро бежит за прогрессом и теряет себя."

Его друг покраснел и отвернулся, глядя на витрину, где среди прочих товаров красовался новенький радиоприёмник с табличкой "Последний крик моды из Европы!".

Такеши глубоко вздохнул и пошёл дальше, к докам. В воздухе витал сладковатый запах жжёного сахара от ближайшей кондитерской, но он перебивался едким дымом пароходика, который как раз проходил по реке Сумида. Где-то между этими ароматами, между старым и новым, между струной сямисэна и рёвом автомобильных моторов, терялось что-то важное. Что-то, что он пока не мог назвать по имени.

Глава 2 Шёпот старого Токио

Район Нихонбаси, 17 марта , 7:15 утра.

Золотистый рассвет, пробиваясь сквозь закопчённые стёкла крохотной каморки Такеши, рисовал на полу причудливые узоры, напоминающие то ли карту новых токийских улиц, то ли трещины на старом фарфоре. Каждый луч, проходя через неровное стекло, преломлялся по-особому, освещая пылинки, танцующие в воздухе – крошечные свидетельства вчерашней уборки.

Воздух был насыщен сложной гаммой запахов:

Сладковатый дым угольных жаровен из "Утренней чайной" через улицу, где готовили первые завтраки для рабочих

Острый аромат только что пожаренной макрели – рыбак Уэда уже разложил свой товар на прилавке, посыпав его крупной морской солью

Едва уловимый металлический привкус – возможно, от новой водонапорной башни за углом, построенной всего месяц назад по американским чертежам

Терпкий запах свежезаваренного чая, смешивающийся с ароматом жареных каштанов от уличного торговца

Такеши потянулся, и его босые ноги коснулись прохладного татами, сплетённого из старого тростника – точно такого же, какой когда-то рос вдоль каналов Эдо сто лет назад. Пальцы ног автоматически нащупали знакомые неровности плетения – здесь, в правом углу, была небольшая дыра, которую он давно собирался залатать.

Его хаори, некогда тёмно-синее (цвета ночного неба над Эдо, как говорил отец), теперь выцвело до серо-голубого оттенка, но фамильный герб – три рисовых колоса, символизирующие благополучие предков – ещё угадывался на спине, если приглядеться. На локте левого рукава зияла аккуратная заплатка – работа хозяйки О-Фудзи, сделанная месяц назад в обмен на помощь с разгрузкой чайного груза.

Чайная лавка "Сёфуан" :

Колокольчик над дверью звякнул особенно звонко, когда первый покупатель переступил порог.

"Один чай сэнтя, пожалуйста!" – раздался знакомый голос господина Танаки, владельца лавки кимоно из соседнего переулка. Его поношенное, но безупречно чистое кимоно из недорогого хлопка с выцветшим узором волн выдавало бережливого хозяина.

О-Фудзи, не отрываясь от жаровни, кивнула:

– Сейчас, господин Танака! Только что достала из печи – чувствуете этот аромат? – Она ловко перевернула рисовые лепёшки бамбуковой лопаткой, оставив на них аппетитные подпалины. Её руки, покрытые паутиной мелких ожогов – живые свидетельства тридцати лет у жаровни – двигались с отточенной точностью.

– А вам как обычно – с пастой из умэ? – уточнила хозяйка, уже протягивая руку к глиняному горшочку с солёными сливами.

Господин Танака недовольно поморщился:

– Сегодня без умэ, О-Фудзи-сан. Дочь вчера целый час читала мне лекцию о давлении… Говорит, современные врачи категорически запрещают.

– Эх, молодёжь! – фыркнула хозяйка, ловко заворачивая лепёшку в бамбуковый лист. – Мой дед дожил до девяноста трёх, каждый день завтракая солёными сливами и запивая их рисовым сакэ! – Она сердито постучала лопаткой по краю жаровни. – А теперь эти новые врачи из Токийского университета…

Её монолог прервал звонок двери. В лавку вошла молодая пара – он в модном европейском костюме, она в кимоно нового покроя с укорочёнными рукавами.

– Два кофе, пожалуйста! – бойко заказал молодой человек, поправляя галстук.

О-Фудзи на мгновение замерла:

– Кофе? Это в "Кафе Париж" через дорогу, молодой человек. У нас настоящий японский чай.

За соседним столиком старый рыбак Уэда, постоянный клиент, громко расхохотался:

– Ха! Опять "современная молодёжь"! В мои годы…

На улице:

Утренний Токио просыпался, как огромный зверь, потягивающийся после долгого сна. Рикши в заплатанных дзинбэи уже сновали по улицам, их босые ноги шлёпали по мокрому асфальту, оставляя следы на только что вымытых тротуарах.

Толпа перед новым электрическим дисплеем напоминала стаю воробьев у рисового поля. На экране мерцала реклама:

"ЧУДО СОВРЕМЕННОСТИ! Пылесос 'National' модель J-12 – всего 85 иен в рассрочку на 12 месяцев! Избавьте свой дом от пыли, как это делают цивилизованные люди!"

Молодая женщина в гибридном наряде – фиолетовое кимоно с укорочёнными рукавами и парижская сумочка – ахнула, прикрыв рот веером с рекламой банка :

– "85 иен! Это же… – она быстро подсчитала на пальцах, – почти полгода зарплаты моего Кэндзи на ткацкой фабрике!"

Её спутник, молодой человек в ультрамодном английском костюме с узкими брюками, презрительно сморщил нос:

– "Зато никакой пыли! В Америке у каждой домохозяйки есть такой. Даже у служанок! – Он нервно поправил галстук, на котором красовалась золотая булавка в виде якоря. – Если бы твой муж работал в моей фирме…"

"Прогресс – это когда старики перестают понимать, о чём поют птицы за их окном, а дети забывают, как пахнет настоящий дождь."

(Из дневника учителя Судзуки, найденного в руинах после землетрясения)

У старого колодца:

Слепой Ито сидел на краю колодца, построенного ещё в эпоху Мэйдзи. Его чёрные очки – подарок от немецкого врача в 1904 году – отражали толпу, как два маленьких зеркала, показывая мир в перевёрнутом виде.

– "Ито-сан! Вы сегодня… – начал Такеши, но старик поднял руку, останавливая его.

– "Тише, мальчик. Прислушайся. – Его морщинистое лицо напряглось. – Слышишь, как скрипят их новые ботинки? Как стучат каблуки по камням? Каждый шаг говорит: 'Мы другие. Мы лучше'."

Он провёл пальцами по своему пустому сямисэну, на деке которого все ещё виднелись следы крови под Порт-Артуром:

– "Когда я был мальчишкой, мой учитель, старый монах из храма Сэнсо-дзи, говорил: 'Человек без корней – как фонарь без огня. Может красиво светить, но никогда не согреет душу'."

Размышления Такеши:

"Странно… Этот город становится похож на те западные картинки из журналов – яркий, шумный, но… какой-то плоский. Как будто за всеми этими новыми вещами прячется что-то важное, что мы постепенно теряем."

Его пальцы нащупали в кармане шёлковую струну – последнюю нить, связывающую его с другим Токио, городом его детства.

Глава 3 Тени и пепел: Токио, 1946 год

Район Гиндза, январь. 6:17 утра.

Город просыпался медленно, как тяжелораненый солдат после операции без анестезии. Туман – густой, молочный, пропитанный запахом тлеющей древесины и разложившейся плоти – окутывал руины, словно стыдливый саван. Он скрывал то, что никто не хотел видеть: обугленные балки, торчащие из груд щебня, как рёбра мертвеца; детские игрушки, засыпанные пеплом; пустые глазницы окон в полуразрушенных зданиях.

Воздух был насыщен противоречивыми запахами:

Едкая гарь от всё ещё тлеющих развалин – некоторые здания догорали уже восьмой месяц, словно не желая признавать окончания войны.

Сладковато-гнилостный дух "кухонь" чёрного рынка – там варили суп из коры, крыс и американских консервных банок, вымытых в реке Сумида.

Металлический привкус крови и ржавчины – его оставляли на языке руины фабрик, где ещё недавно ковали оружие для Императора.

Терпкий аромат дешёвого табака "Золотой павлин" – послевоенного суррогата из листьев каштана и макулатуры.

Такэо, бывший сержант 23-го пехотного полка, сидел у разбитого фонтана, который когда-то был гордостью района. Теперь это была просто груда мраморных обломков, покрытых похабными надписями на английском. Его шинель – когда-то тёмно-зелёная, гордость японского солдата – теперь висела на нём, как на вешалке, прожжённая кислотными дождями и выцветшая до грязно-серого цвета.

Он машинально потянулся правой рукой поправить воротник – и снова ощутил фантомную боль в отсутствующей конечности. Руку он потерял не в бою, а в госпитале Хиросимы, когда американские хирурги резали по живому, без анестезии.

В кармане лежало письмо от матери из деревни в префектуре Ниигата: