Мадина Федосова – Прачечная синьоры Лучии (страница 2)

– Синьора, мне нужно постирать.

Голос дрогнул на последнем слове, будто само это слово – постирать – было неправильным, не тем, что она хотела сказать. Но других слов не находилось.

Лучия кивнула на стойку. Широкую, деревянную, потемневшую от времени и воды. За десятилетия на ней вытерлись целые ложбинки там, где тысячи людей клали своё белье, свои пакеты, свои надежды.

– Клади сюда.

Девушка подошла. Три шага, но она сделала их как сто. Ноги не слушались. Поставила пакет на стойку. Руки дрожали мелкой противной дрожью, которую невозможно унять, как ни старайся. Она расстегнула застёжку, вытащила содержимое.

Простыни.

Двуспальные, хорошего хлопка, дорогие. Это видно сразу: по плотности ткани, по ровным швам, по кружевной кайме, которая обрамляет края. Белые, ослепительно белые, даже после сна. На одной – посередине, там, где обычно лежит подушка или голова спящего человека – яркое пятно.

Помада.

Красная. Не оранжевая, не розовая, не коралловая. Красная. Яркая, как пожарная машина, как сигнал светофора, как кровь. Чёткий отпечаток женских губ, чуть смазанный с одного края, будто голову повернули во сне или в спешке, когда утром вскакивали и убегали.

Лучия посмотрела на пятно. Долго. Потом перевела взгляд на девушку.

Та стояла, вцепившись в край стойки. Костяшки пальцев побелели до прозрачности. Ногти коротко острижены, без маникюра, обкусаны кое-где до мяса.

– Это мои простыни, – сказала девушка.

Голос сел окончательно. Пришлось откашляться, прочистить горло, но звук все равно выходил хриплым, чужим.

– Наши. Мои и его. Мы поженились полгода назад.

Лучия молчала. Молчание было ее главным инструментом. Словами можно ранить, можно обмануть, можно запутать. Молчание даёт человеку место. Место, куда можно вывалить все, что накопилось.

– Я купила их за месяц до свадьбы. Сама выбирала. Ездила в тот магазин на виа дель Корсо, знаете? Там, где белье из Португалии. Самая дорогая ткань, какая была. Я откладывала с зарплаты три месяца. Хотела, чтобы всё было красиво. Чтобы помнить всю жизнь. Глупо, да?

Она замолчала, будто ожидала ответа. Лучия не ответила.

– Вчера он пришел поздно. Сказал, работа. У них там аврал, отчётность квартальная, все дела. Я не спрашивала. Я никогда не спрашиваю. Жена должна доверять, да? Мама всегда говорила: доверие – основа брака. Я доверяла.

Губы сжались в тонкую линию, побелели так же, как костяшки.

– Утром он ушёл рано. Я ещё спала, слышала сквозь сон, как он целует меня в щеку, что-то шепчет. Кофе оставил на тумбочке, как всегда. Заботливый. Идеальный. А когда я встала и пошла заправлять постель, увидела это.

Она ткнула пальцем в пятно. Палец дрожал так сильно, что попасть в пятно удалось не с первого раза.

– Я хочу их сжечь.

Лучия перевела взгляд с простыни на девушку. Долгий, тяжёлый взгляд, от которого люди обычно начинают ёрзать.

– Зачем тогда принесла?

Девушка моргнула. Растерянно, как ребёнок, которому задали задачку, которую он не понимает.

– Что?

– Если хочешь сжечь, жги. Спички есть у всех. Зачем несешь мне?

Девушка открыла рот, закрыла. Потом выдохнула так, будто из неё вышел весь воздух разом.

– Я не знаю.

Лучия кивнула. Такой ответ она слышала уже тысячи раз. Тысячи людей стояли у этой стойки, сжимали в руках грязное белье и не знали, зачем они здесь. Они знали только одно: не могут оставаться с этим одни. Не могут сидеть в пустой квартире, смотреть на эти пятна, на эти вещи, на эти напоминания, и не сойти с ума.

– Садись, – сказала Лучия и кивнула на стул у стены.

Стул был старый, деревянный, с продавленным сиденьем. На нем сидели тысячи людей. Ждали. Плакали. Молчали. Иногда засыпали от усталости, и Лучия укрывала их старым пледом, который держала специально для таких случаев.

Девушка села. Лучия взяла простыни, развернула их полностью. Пятно оказалось больше, чем казалось сквозь пакет. Сантиметров десять в диаметре, с чётким контуром губ в центре и разводами по краям, будто помаду пытались стереть, но только размазали.

Лучия поднесла ткань к лицу, понюхала.

– Французская, – сказала она. – Дорогая помада. Стойкая. Просто так не отстирается.

Девушка всхлипнула. Звук вырвался неожиданно, будто не она это сделала.

– Я знаю.

Лучия отложила простыни в сторону. Подошла к плите, где на медленном огне томилась турка. Кофе там уже закипал третий раз за утро, поднимался шапкой золотистой пенки, которую Лучия вовремя сбивала. Она налила тёмную густую жидкость в чистую керамическую чашку. Чашка была старая, в мелких трещинках по глазури, но Лучия любила именно такие – они не обжигали руки, отдавали тепло медленно, как живые.

Поставила перед девушкой.

– Пей.

– Я не хочу.

– Пей. Трястись перестанешь.

Девушка послушно взяла чашку. Руки действительно тряслись, кофе плескался через край, капал на стойку, на ее джинсы. Она сделала глоток, обожглась, но не почувствовала. Потом ещё. Кофе был крепкий, горький, такой, какой варят на юге – сахар отдельно, каждый добавляет сам.

Лучия села напротив. Не за стойку, где принимала белье и деньги, а на второй такой же старый стул, который стоял у стены для редких посетителей, с которыми нужно было говорить долго. Она редко так делала. Только когда видела: человек действительно на грани. Когда внутри у него такая грязь, которую водой не отстирать.

За стеклянной дверью прачечной уже началась обычная утренняя жизнь переулка. Проехал мотороллер, громко, с треском, чихнул выхлопной трубой. Прошла женщина с сумками, тяжёлыми, судя по тому, как она наклонялась вбок. Где-то закричал ребёнок – то ли проснулся, то ли упал. Соседка сверху открыла ставни с громким скрипом, который Лучия слышала каждое утро сорок лет и уже не замечала.

– Как зовут? – спросила Лучия.

– Валентина.

Голос звучал уже чуть ровнее. Кофе начинал делать своё дело.

– Сколько лет, Валентина?

– Двадцать шесть.

– Работаешь?

– Врач. Педиатр. В детской больнице на Янико, знаете? Там, где старый парк.

Лучия чуть приподняла бровь. Врач. Привыкла спасать, лечить, решать. А тут случай, где ее наука бессильна. Тут нет таблеток, нет анализов, нет диагноза. Только красное пятно на белой простыне.

– Он первый?

Валентина подняла глаза. Красные, опухшие, но уже чуть более осмысленные.

– Что?

– Мужчина первый? Или были другие?

Валентина помотала головой. Волосы метнулись из стороны в сторону.

– Первый. Я поздно вышла замуж. Училась, потом ординатура, потом работа в больнице. Некогда было знакомиться, гулять, выбирать. Думала, встретила того самого. Настоящего. Навсегда.

– Любишь?

Тишина повисла в воздухе густая, как утренний туман над Тибром. Валентина смотрела в чашку, в темную поверхность кофе, где плавали крохотные пузырьки пенки.

– Не знаю, – сказала она наконец. Голос был тихий, почти шёпот. – Думала, что да. А теперь… не знаю. Я не понимаю, кто он. Я не понимаю, кто я. Я не понимаю, что мне делать с этой простыней.

Лучия кивнула. Встала.

Подошла к стойке, взяла простыни. Развернула, посмотрела на пятно в последний раз, будто запоминая. Потом открыла крышку большой стиральной машины – той, что стояла у дальней стены, самой старой, но самой надёжной. Загрузила белье. Насыпала порошок из большой картонной коробки без этикетки. Добавила пятновыводитель, которым пользовалась только для сложных случаев, чуть больше обычного. Закрыла тяжелую крышку. Включила.

Машина загудела низко, басовито, потом зашумела вода, заструилась по шлангам, наполняя барабан. Через минуту оттуда донеслось глухое шлёпанье – белье начало свой путь.