Ма. Лернер – Война за веру (страница 35)

— Если б я боялся, — ответил, присаживаясь на корточки и помогая собрать ее свертки, — прошел бы мимо. Тебя-то как зовут, красавица?

Она покраснела, даже на смуглой коже заметно. Кстати говоря, не такой уж ребенок. Грудь уже имеется. На юге девушки быстро расцветают и так же стремительно стареют.

— Легкое Облачко.

Фантазии у родителей на подобные прозвища хватало исключительно выглянуть в окно и назвать несчастного ребенка в честь обнаруженного предмета. Эти еще имели поэтическую жилку, а то бывают и Заборы с Камнями. Второе имя уже после четырнадцати получают и там могут быть забавные варианты.

— Позволь, провожу до дома, — крайне вежливо сказал.

— Если желаете, — столь же церемонно пригласила.

По дороге мы ничего важного не затрагивали. Почти все время молчали, хотя постоянно ловил на себе взгляд искоса. Зато кое-что сообразил даже без пояснений. Мы пришли в район харатинов. Неудивительно, что те придурки считали себя вышестоящими и не опасались мести.

Мавретан отнюдь не однороден. Оседлые жители гор, кочевые степи, прибрежные крестьяне. Есть чистокровные вольные — это не означает, что в племя не принимали чужаков, а что оно никогда не склоняло голову и не подчинялось другому, однако престиж остался, и в незафиксированной лестнице родов мой стоит не на самой вершине, а где-то возле. А есть зенаги — некогда ставшие данниками более сильных родов, но тоже свободные. И существуют харатин — некогда покоренные силой и стоящие ступенью ниже. Или бывшие рабы, отпущенные хозяевами и прибежавшие из других мест вроде работающих на шахтах. Это могут быть черные южане или светлокожие северяне, но они в таблице рангов оцениваются ниже зенагов, не говоря уже о чистокровных.

Хозяин, в смысле отец девушки, оказался пожилым подслеповатым типом, смахивающим на грека. Тем более его и звали Патроклом. На древнегреческого героя фигурой и суетливостью меньше всего походил. Как пояснила Облачко, достаточно приличный портной. Несмотря на наличие доброго десятка детей мал мала меньше, моментально выскочивших посмотреть, кого принесло, голодными они не выглядели, да во дворе было опрятно. Она ходила за какими-то тканями и бижутерией для парочки заказов. Раньше этим занималась мать, но и она умерла от той самой огневицы.

Меня так длинно и многословно благодарили за совершенное, как будто убил парочку драконов. Аж неудобно стало. Когда заикнулся про необходимость идти, прервав поток красноречия и уточнив, где нужный мне дом, отрядили пацана с крайне оригинальным имечком Восьмой проводить до Бирюка. На прощанье я ему сунул асс, чем окончательно вознесся на недосягаемую высоту. Он торопливо умчался, спрятав монету за щеку за полным отсутствием карманов, а я уставился на знакомые ворота.

Бирюк жил буквально на границе квартала харатинов, и на воротах стоял знак почтаря. Они всегда были отдельным кланом, и все ж, кажется, теперь лучше понимаю ситуацию. Можно стать карателем, но даже твои товарищи не забудут происхождение. Он ушел из прошлой жизни и не стал одним из своих в новой. Подозреваю, Бирюк одинок среди своих товарищей и так и не стал полностью одним из вольных. В каком-то смысле вся наша компания такая. Я никогда не буду настоящим членом племени Кай. Слишком много в душе намешано от жизни за проливом и в ином мире. Светлая не станет истинной жрицей. Она тоже будет всегда отличаться. Вслух такое лучше не произносить, но вернее держаться друг друга и в дальнейшем.

— Чего стоишь? — без грубости, с недоумением спросил Найден, открывая калитку. — Хозяйка заждалась.

Пришлось пройти прямо в дом, оставив тяжелую корзину на пороге. Женщина ждала в гостиной. Одна, что занятно. Невестка не приглашена на разговор. Найден тоже остался снаружи. Жена Бирюка явно не нуждалась в защите, и покорностью здесь не пахло.

Максимально подробно доложил о произошедшем у жриц. Естественно, не стал делиться своими личными делами, включая оставленное на сохранение золото, но сообщил о случившемся на улице. Такие вещи могут выйти боком всем, хотя не думаю, что в данном случае. Паршивые подростки не посмеют всерьез ссориться. Ведь тогда придется рассказать о причинах моего поведения. Промолчат.

— Я должна перед тобой извиниться, — сказала она, помолчав, когда иссяк окончательно.

— Меня ничем не обидели в этом доме, — говорю с откровенным недоумением.

— Может быть, не сознательно, только чувствую вину, — гнула она свое, не желая замечать готовности уйти от неприятного разговора. — Оба моих сына и дочь умерли не так давно от огневицы.

Машинально киваю, открывая рот, чтоб выразить положенные соболезнования, и захлопываю, повинуясь ее жесту.

— Мои дети, — говорит она тоскливо, — ушли из этого мира. Навсегда.

Мы оба сделали автоматический жест, как всегда при упоминании мертвых. Иные вещи въелись настолько в кровь, что совершаю не раздумывая. Наверное, странно смотрится для тех, кто в курсе моего происхождения. Северяне колесо делают в другую сторону.

— Даже если они родятся снова, это будет не скоро. И с ними умерли мои надежды и будущее.

— Не говорите так! Есть внуки!

— Да, — произносит сразу, — ты прав. Теперь нужно растить их. Только тебе не понять боль матери. Трое умерли при рождении и почти сразу, но эти были сильны и могли стать великими воинами. Продолжателями Бирюка. Он никогда не скажет вслух, но то был сильный удар. Больше мне не родить, и все время кажется, что он ищет настоящего наследника. Того, которому сможет нечто передать от души. Не деньги. Не имущество. Нечто отсюда, — показала на сердце. — Мне неприятно. То Найдена притащит, то вас. Причем кого-кого, а сына Фенека я б на его месте просто убила. Не знаешь? — догадалась.

Я пожал плечами. Не помню. Может, и тот, прежний, забыл. Мало ли на его пути было пострадавших.

— В молодости он серьезно оскорбил Бирюка. Насмеялся над происхождением и избил. Он был такой… Крайне неприятный. Заносчивый, наглый и не способный остановиться.

С возрастом слегка поумнел, пусть и в очень специфичном направлении. Зарезать мог кого угодно от плохого настроения.

— Если б не изгнали, непременно плохо бы кончил. Не через год, так через два. Не всем удается безнаказанно наступать на ноги.

Она посмотрела мне в глаза.

— Ты не он. Ты хороший человек.

Кажется, она серьезно расспросила моих женщин. Сколько ни вбивай «легенду», а на мелочах при тщательных вопросах проколоться проще простого. Моя «семья» будет уперто отстаивать родственную связь, но жизнь по отдельности не скрыть. Слишком мы разные и опыт несхож. Я-то уж точно крутился среди наемников, а про Светлую такого не скажешь. Другое дело, полагал, никому это не интересно и не важно. Оказывается — нет. Меня записали в правильные. Так я такой и есть!

— Не в понимании нашей мавретанской чести. — Вот это прозвучало как-то зло. — Вряд ли для тебя это так важно. Не согласен?

Как-то она слишком легко считывает мои мысли.

— Я вырос не в сертане, — говорю осторожно, — много могу не знать, однако, — и произнес на максимально литературном: «Ulula cum lupis, cum quibus esse cupis» — с волками жить — по волчьи выть.

— Скорее «Ut homines sunt, ita morem geras» — как люди, так и ты себя веди, — сказала, усмехнувшись. — Именно об этом я и говорю. Для тебя правила существуют в уме, а у нас в крови. Мы поступаем так, потому что иначе не способны. А ты потому, что так захотел. Честно, не имею представления, к лучшему или худшему такая разница, но ты сможешь совершить нечто неожиданное.

— Ох, госпожа, — хмыкаю. — Мне б чего попроще. Денег, например, и спокойной жизни. А величие без надобности.

— Кто подвигов не ищет, к тому они сами приходят. Главное, не сплоховать, когда Тюхе обратит на тебя твой взор.

— Бывает, поднимет, посмотрит подслеповато и скажет: «Не тот!», бросая на землю. Хорошо, не разобьешься, а всего лишь ноги переломаешь.

— А язык у тебя хорошо подвешен, — сказала с одобрением.

На самом деле плагиат. Кажется, у датского сказочника Андерсена нечто такое было. Иногда лезет из меня совершенно непроизвольно при упоминании какого-то прозвучавшего слова.

— Настоящий вождь должен уметь не головы рубить, а речами заставить делать ему полезное. Ладно, это все дело далекого будущего, но в этом доме тебя всегда примут охотно, а не по обязанности. Мы, — это было подчеркнуто, не один Бирюк, — твои друзья. Ступай и, если надо, обращайся, чем смогу — помогу.

— Хм, — с застенчивым видом бормочу.

Котлы и склянки у меня есть. Оливковое масло, щелочь с кислотой и уголь должны доставить.

— Уже? — ничуть не удивилась.

— Всего лишь дальний угол во дворе в мое распоряжение. Желательно, чтоб не совались дети.

— Секрет?

— Мыло хочу сделать. Жидкости ядовитые будут, коже вредят. Незачем им совать свои руки куда не надо. Чисто из опасения за их здоровье.

— Мыло? — с недоумением переспросила.

— Твердое и пахучее.

Уточнять, что это первая стадия и планы идут гораздо дальше, пока преждевременно.

— Делай, — сказала она снова невозмутимо. — Найден поможет, а остальных предупрежу, чтоб не лезли, и Писаря забери, приспособь к делу.

— Спасибо.

Я б и сам его попросил, только если дают за просто так, чего ж изображать смущение.

Тот будто почуял, торчал за дверью в ожидании и сразу подскочил.