Ма. Лернер – Страна Беловодье (страница 24)

— Нож!

Получив нужное, полоснул по брюху больного и приказал:

— Шей! — сам тяжело отошел и почти рухнул на пол, сев возле двери.

Да уж, поспешно приступая к штопанью, подумал Данила. Действительно о таком лучше молчать. И о начальном поведении с ковырянием в требухе без всяких внешних признаков, и о нарочном ранении. Слава богу, резал неглубоко, чуть мясо задел. Ничего страшного. Зачем это сделано, он спрашивать не собирался. И так ясно. Любой посторонний своими глазами увидит оставшийся после операции шрам не шибко красивого вида. И детей выставил по той же причине.

Какое такое волхование? Все честно проделано при помощи правильных инструментов и лекарств. А что иные из них известны только жителям леса — это чужие проблемы. Но вот что его, Данилы, ничуть не стесняется, может означать две вещи. Либо доверяет, либо считает, что никому не расскажет. А собственно, почему? Если самому прибежать с доносом, можно пройти по следствию не обвиняемым.

А зачем? Что мне дает такое поведение? То-то и оно. Никакой выгоды, окромя проблем. И одновременно чем дольше молчу, тем хуже потом обернется. Почему сразу не доложил ближайшему попу про волхва-кудесника? Ах, из меркантильных соображений! Тут и настигнет наказание. Интересно, дополнительный крючок под жабры посланному с поручением, и не здесь, так в ином месте случилось бы, или чистое совпадение и я выдумываю? Все же не черное дело сотворил, а человека спас. Почему должен подозревать в гадких умыслах? Никаких сомнений, случайно совпадение. Не мог он заранее знать про заболевшего. Это же не дерево свалить на голову, в кишках неудобство возникло внезапно. Такое бывает.

— Все, — сообщил вслух. — Не очень красиво, и под конец мычать начал. Видать, боль пробивается.

— Так должно быть, — Земислав пошевелился и охотно взялся за протянутую руку, поднимаясь. — Четверть часа — и перейдет в нормальный сон. Все, — заявил за дверью, где его дожидались жильцы дома в полном составе. — Кажется, нормально, — общий облегченный вздох. — Грязь вынести, кто-то чтобы остался присмотреть, пока очнется.

— И нам неплохо бы поесть, — дополнил Данила. — Он совсем выложился и без сил.

— Так это сейчас, — обрадованно вскричал Отто. — Эльза, приготовь еду. — Старшая кивнула. — Маргарита, у отца. Виктор, со мной порядок наводить.

Он называл еще имена, раздавая поручения, но их было слишком много сразу, и не особо важно. Усталость после дня гре́бли и нервы на операции взяли свое. Голова не работала, а живот издавал не очень красивые рулады, пока на стол выставлялась куча горшков с разнообразной едой. Для начала горячее хле́бово из рыбы с душистыми травками. Речной живности вообще было полно. Рыба жареная, вареная и соленая, раки, моллюски. Хлеб ржаной, огромная коврига, что особенно порадовало после лесной жизни. Зайчатина вареная, соленые грибы, морковка с огурцами. Еще сладкие пирожки из смешанных с медом хлебных крошек.

Кто бы ни правил на кухне, кухарить человек умел, и жили здешние недурно. Сегодня наверняка не было времени для готовки, и мало шансов, чтобы угощение не осталось со вчерашнего. Тем не менее, питание вышло на славу. Данила давно потерял точный календарь и не очень в курсе, положено мясное или пост наступил, но они-то должны знать. А значит, и спрашивать не надо. Тем более что отсутствует уверенность, что сами точно знают.

В здешнем году триста семьдесят три дня и сорок две минуты. Поделили по тридцать одному в месяце и дополнительные сутки на Новый год, празднующийся в сентябре и считающийся нулевым днем. Гораздо позднее выяснилось, что в сутках двадцать два часа и сорок восемь минут. Но даже получив данные, долго разбирались, нужно ли по-прежнему считать двадцать четыре часа, сдвигать даты и праздники по-старому или оставить новые по вычислениям. И что делать, если из-за путаницы люди два столетия нарушали пост и другие предписания. Давать отпущение грехов за прошлые прегрешения или махнуть рукой.

С лунными месяцами тоже сложно. Две штуки в небе требовали специальных астрономических таблиц для вычисления полнолуния и особенно соответствий с прежними знаменательными датами. Еще и нулевой день всех сложностей не решал, за прошедшие столетия убежало достаточно за счет разницы в сутках. В результате одновременно существовало два календаря — церковный и простой, привязанный к сельскому хозяйству. И религиозные праздники имели тенденцию постоянно перемещаться, заставляя обычных людей чесать затылок.

Для священников в типографии Патриархии выпускали специальный ежегодный напоминальник, содержащий обе даты, однако церкви в округе не видать, а у простых людей, да еще в глубинке, редко можно найти. Дорого, и пока попадет в чащу, нередко уже и опоздали. Разговоры о реформе для общего удобства шли как бы не первое столетие, да воз и ныне там. От некоторых вещей отказываться иерархи категорически не желали, вопреки очевидной пользе. Приверженность традиции и нежелание исправлять время обрядов влияло на их умы сильнейшим образом.

— А это что? — спросил недоуменно про очередное блюдо.

— Картошка.

— Фиолетовая? — поразился Данила.

— А что?

— Сорт такой, — объяснил вернувшийся Отто. — Редкий. Грят, полезная, что-то в ейных нутрях содержится, даже на побережье берут. За горами почему-то не хочет расти. Почва, грят, не та.

— Для мозга хорошо, — пробурчал Земислав, откликнувшись на взгляд Данилы, — до поздней дряхлости сохраняешь способность вспоминать и запоминать, но гораздо важнее — никогда в юродивого глупца на старости лет не превратишься. Да и вообще полезно. Печени хорошо, желчному пузырю, и при ранах заживает лучше.

Судя по переглядыванию хозяев, насчет таких подробностей до сего момента они были не в курсе и вряд ли в будущем отдадут задешево свой продукт.

— Ик, — выдал, отваливаясь от стола через некоторое время, Земислав. Жрал он впервые за совместное путешествие очень много, жадно и мало обращая внимания на хорошие манеры. Поглощал пищу без разбора, на манер печки, использующей дрова. Вкус роли не играл. Видать, не так просто дается волхование. — Поспать бы.

— Эльза, проводи на сеновал, — отдал распоряжение Отто.

— Я потом? — спросил Данила, обращаясь к спине. Реакции от его лоцмана не последовало. Ну и ладно. Можно спокойно похлебать слабого пива из кувшина и задать давно мучивший вопрос. Устал он от непонятностей. — Вы на каком языке между собой говорите?

— На готском.

— А это кто? Только не говори «мы»!

Отто легко рассмеялся.

— Там, до Исхода, в прежнем месте под названием «Кырым» был такой народ. Предки пришли с Гермогеном сюда не сразу. По прежнему счету год семитысячный от сотворения мира, потому многие верили в конец света, тем более что османы собирались уничтожить Феодоро и согласились уйти в неизвестность. По-здешнему был двести пятьдесят шестой год от Второго Исхода.

— Вы не православные? — хотелось добавить «тоже», но придержал язык. Знакомство с сарматами неизвестно как обернется, а икону в здешней избе он видел. И лампада там есть. Горит. Но почему всего один лик и абсолютно незнакомый, а не в каждой комнате обычный порядок? Все-таки они не такие, как привычные словены.

— Не хуже вас, — с гордостью воскликнул хозяин. — У нас епископ был, от Византии ставленый. В древности, — сказал без особой охоты — похоже, честность возобладала, — готы ариане были, в человеческую сущность Христа верили.

— Это как?

— А я знаю? В древности так было. Давно правильно исправили. Сегодня у нас споров со словенскими священниками нет. Просто обряд исполняем на нашем наречии. Вы же тоже не на греческом или рязанском диалекте проводите. Как предками заповедано!

— И до сих пор каждую букву помните, ничего не спутали? — скептически спросил Данила. — У нас и то расхождения имеются. В церкви посмотришь, диву даешься. Некоторые осеняют себя крестом трижды подряд, другие, перекрестившись, касаются правой рукой земли. Войдя в храм, подходят к иконе и касаются рукой пола, проделав так дважды, целуют икону. А еретики и вовсе тремя перстами знамение кладут.

Отто метнулся куда-то с кухни и почти моментально вернулся, притащив книгу. Бережно открыл, продемонстрировав подозрительного вида значки. Кое-какие похожие попадались в математических трудах, но те были греческими.

— Здесь все изложено. Мы служим на готском алфавите, — заявил Отто с гордостью. — Он называется «вульфилицей», потому что был изобретен епископом Вульфилой специально для готов. Он сам был остгот!

А, вот теперь вспомнилось. Видимо, надо больше фиолетовой картошки употреблять. Остготы, вестготы — это которые порушили Римскую империю, согнанные с прежнего местожительства гуннами. То было давно и мало волновало, а мать читала вслух какую-то историю. Правильные христиане против неправильных язычников. Чудо у города Рима, когда Аттила не стал его захватывать. Откупились, и вся недолга. Какие там божественные явления! Вот сдох бы у всех на глазах, пораженный рукой архангела, а так…

— Так разве кто-то уцелел в степях, когда гунны наехали? — спросил вслух.

— Мы в Кырыму, в горах жили.

То есть отсиделись, не пошли с остальными аж до Рима. Но звучит обидно. Не стоит мысль наружу выдавать. Он-то наверняка уверен, что уцепились за родовые земли и сохранили на много столетий. Только они как бы сами чужаки в Кырыму. Там вообще местных не было. Кого сшибут со степи, в плавни, да в горы прятаться от сильных. А ведь прежние хозяева совсем не рады новичкам, претендующим на их земли. Здешние в глубину леса удирают, а там море за спиной. Видать, резались жутко. И хорошо, кто сумеет слиться, на манер этих сарматов… Могло ведь закончиться и хуже. Хотя кто его знает, как на самом деле обстояло. Запросто оставить одних малолетних детей и воспитать их в правильном русле, а прочих — под корень.