М. Рио – Если бы мы были злодеями (страница 76)
Сцена 1
Как только третьекурсники закончили «Двух веронцев», старые декорации были сорваны с бесцеремонной поспешностью, и три дня спустя на сцене появились новые – для «Лира». В понедельник девятого марта мы впервые прогуливались по преображенной сцене: в тот день мы должны были заниматься с Камило, и он провел нас на подмостки через кулисы.
Мы шли за ним один за другим, сгорая от нетерпения: перспектива увидеть декорации всегда была захватывающей.
– Вот, – сказал Камило, включив рабочий свет. – По-моему, просто потрясающе.
На один драгоценный момент я забыл об усталости и о грузе постоянной тревоги, пригнувшей плечи. Мы словно очутились во сне.
Обозначенные скотчем на полу, декорации выглядели аскетично: голая сцена и тот самый узкий Мост, идущий к центральному проходу, как взлетно-посадочная полоса. Но художественное оформление было гениальным именно в своей простоте. Огромное зеркало покрывало каждый дюйм пола, включая и Мост, отражая глубокие тени за занавесом и возле кулис. Второе зеркало возвышалось на стене – там, где должен быть фон, наклоненное таким образом, чтобы отражать лишь черноту и пустоту, но не зрительный зал.
Мередит первой вышла на сцену, а я боролся с глупым желанием схватить ее за руку и никуда не пускать. Ее точная копия появилась на полу, отражаясь вверх ногами.
– Боже, – прошептала она, – как они это сделали?
– Зеркальный плексиглас, – объяснил Камило. – Поэтому он не треснет, и ходить по нему совершенно безопасно. Костюмеры прикрепят специальные подошвы к вашей обуви, чтобы та не скользила.
Она кивнула, глядя вниз, на отвесный вертикальный обрыв… куда? Филиппа осторожно шагнула к Мередит. Затем Александр, Рен, Джеймс. Я неуверенно топтался на месте.
– Вау! – тихо восхитилась Рен. – Как выглядит сцена, когда горят все огни?
Камило, который стоял рядом со мной, улыбнулся.
– Давайте я вам сейчас покажу.
В суфлерском уголке находился монитор с компьютером. Пока мои однокурсники осторожно передвигались по стеклу, Камило склонился над клавиатурой, пробежался по ней пальцами и сказал:
– Voilà[90].
Когда на сцене зажглись огни, Рен ахнула. Это был не жаркий, душный желтый свет софитов, к которому мы привыкли, а яркий, ослепительно-белый. Мы моргали, пока глаза не привыкли к нему. Мередит взяла Александра за руку, указала вперед и воскликнула:
– Смотри!
Над головой, между зеркалом на заднике сцены и занавесом – там, где обычно виднелись голые доски и длинные лианы веревок, – висела паутина крошечных оптоволоконных кабелей, горящих, как звезды, ярко-синим светом.
Зеркало под ногами моих одногруппников превратилось в бесконечное ночное небо.
– Иди, – сказал мне Камило. – Ручаюсь, там абсолютно безопасно.
Я неловко рассмеялся и выбрался из тесной тени кулис. Опуская ногу, я на секунду испугался, что она просто пройдет сквозь пол и я упаду. Но нет, там было зеркало – твердое, обманчиво надежное. Я выдохнул, почувствовав некоторое облегчение, и осторожно направился к центру сцены, где собрались мои однокурсники. Они стояли, теснясь друг возле друга, попеременно глядя то вверх, то вниз, а их лица расслабились от изумления.
– Они сделали настоящие созвездия! – воскликнула Филиппа. – Вот Дракон!
Она указала, и Джеймс проследил за ее взглядом. Я посмотрел на Мост, где с потолка свисала еще одна цепочка оптоволокна.
– Психоделичненько, – пробормотал Александр.
Наши отражения тянулись вниз, в звездную бездну. Мой желудок неприятно скрутило.
– Не спешите, – сказал Камило. – Прогуляйтесь по сцене. Привыкайте двигаться на трехмерном полу.
Остальные подчинились, бесшумно и неторопливо расходясь от меня в разные стороны, словно рябь на поверхности озера. Мое сердце пропустило удар, и я понял, что именно мне напоминали декорации: озеро в середине зимы, перед тем как замерзнуть – бескрайнее черное небо идеально отражалось в нем, как портал в другую вселенную. Я закрыл глаза, чувствуя приступ морской болезни.
Последние несколько недель перед премьерой пролетели в вихре и спешке, правда, иногда время ползло еле-еле (однако после таких затиший оно вновь проносилось так быстро, что невозможно было отдышаться). Мы превратились в мини-колонию мучимых бессонницей. Вне занятий и репетиций Рен редко покидала свою комнату, но свет у нее часто горел целую ночь напролет. Александр, как только его выписали из клиники, по два часа в неделю проводил с медсестрой и психиатром. Он жил в Замке под угрозой исключения из Деллехера, если он еще хоть раз переступит черту. Колин и Филиппа постоянно наблюдали, как он страдает от ломки, и терзались вместе с ним – присматривали, беспокоились, не спали.
Я, в свою очередь, спал урывками, нерегулярно и никогда – долго. Порой – наверху в Башне, иногда – внизу с Мередит. Она лежала рядом со мной, холодная и неподвижная, ее пальцы рассеянно гладили внутреннюю сторону моего запястья, пока она читала или же делала вид, что читает, часами не переворачивая ни единой страницы. Если я не мог заснуть в одной комнате, то перебирался в другую. Джеймс был непостоянным компаньоном. Иногда мы лежали на кроватях в благословенном покое. Иногда он ворочался и бормотал во сне. В иные ночи, когда он думал, что я сплю, он соскальзывал с постели, брал пальто и ботинки и исчезал в темноте.
Мне до сих пор мерещился Ричард, в основном когда я начинал дремать. Я переносился в подвал. Кровь сочилась из-под дверцы шкафчика, я открывал ее и видел его внутри, раздавленного, сплющенного. Его наполовину разбитая голова была повернута ко мне, красные капли текли из носа, глаз и рта. Но он становился уже не единственным актером на мрачной сцене моих снов: Мередит и Джеймс присоединились к труппе в качестве моих любовников или врагов. Сцены с их участием были так хаотичны, что я не мог сказать, кто есть кто. Хуже всего было, когда они сталкивались друг с другом и даже не замечали меня. В драмах моего подсознания они, как насилие и сексуальная близость, стали взаимозаменяемы. Не раз я пробуждался от кошмаров, виновато вздрагивая, не в силах вспомнить, в какой из спален нахожусь, чье ровное дыхание я слышу в тишине.
А потом мне приснился тот самый сон.
Однажды ночью тяжелая печаль окутала меня, словно плащ. Я открыл глаза, уверенный, что она задушит меня, если я не сделаю этого. Первое, что я увидел, было мое «головокружительное» отражение, которое таращилось на меня с потолка сцены. Мои глаза были тусклыми, щеки ввалились, кожу испещряли зеленые отметины сходящих синяков.
Я приподнялся на локтях и увидел остальных. Александр дошел до конца Моста и сел, уставившись в пустой зал. Мередит стояла на краю сцены, глядя вниз, как прыгун, размышляющий о самоубийстве. Рен находилась в нескольких шагах позади, раскинув руки, она осторожно ставила одну ногу перед другой, будто канатоходец. Филиппа стояла возле левой кулисы и о чем-то перешептывалась с Камило.
Джеймса я нашел у зеркального задника: он вытянул руку и прижал ладонь к собственному отражению. Он пристально смотрел на себя какое-то время, глаза его в этом астральном свете казались застывшими и сланцево-голубыми. Затем он отвернулся, стиснул губы и сжал руку в кулак.
Я переступил с ноги на ногу, мои ботинки скрипнули по зеркальному полу. Джеймс поднял голову, поймал мой взгляд и слабо улыбнулся. Я оцепенел, боясь шевельнуться и потерять опору, соскользнуть с того, что удерживало меня на месте, и поплыть в пустоту космоса – бродячей, странствующей луной.
Сцена 2
Наше первое представление «Лира» прошло достаточно гладко. Плакаты, выполненные в белых и темно-синих тонах, появились на каждой пустой стене кампуса и в Бродуотере. На одном из них Фредерик в белоснежных одеждах держал на руках Рен (она обмякла, как тряпичная кукла).
Надпись внизу гласила:
«
На другом плакате Джеймс в одиночестве стоял на Мосту с мечом в руке – яркое пятно во тьме. Несколько мудрых высказываний Шута было рассыпано среди отражавшихся под ним звезд.
«
Но «Лир» не вызвал среди студентов того же возбуждения, что «Цезарь», «Макбет» или рождественский маскарад. Разговоры в Деллехер-холле звучали приглушенно. Похоже, не только наша маленькая компания страдала от отсутствия Ричарда. Однако в ночь премьеры зал был полон. Когда нас вызвали на сцену после финала, мы выстроились в неровную шатающуюся цепочку на Мосту, а зрители вскочили на ноги одной океанской волной. Но громовые аплодисменты не сумели погрузить нас в эйфорию. Гвендолин сидела в первом ряду рядом с деканом Холиншедом, на ее щеках блестели слезы, в руке она комкала салфетку. Мы разошлись по гримеркам в удушающем молчании.
Мы перенесли традиционную актерскую вечеринку с пятницы на четверг. Мы были так измотаны, что сама мысль о тусовке после дневного спектакля и вечернего представления вгоняла нас в депрессию. Я был уверен, что никто из нас не испытывал особого желания устраивать вечеринки. В то же время мы отчаянно пытались притвориться, будто все в порядке – насколько это было возможно, учитывая, что Ричард мертв, – и демонстрировали свой «позитивный настрой» перед остальными студентами. Колин, «умерший» в третьем акте, взял на себя смелость поспешить в Замок до того, как опустится занавес, и приготовить все к нашему возвращению. Проявив некоторое уважение к недавнему семинару о вреде пьянства, мы купили лишь половину обычного объема спиртного, а Филиппа и Колин намекнули потенциальным гостям, что, если хотя бы в миле от Замка – или Александра – попадется какое-нибудь действительно запрещенное вещество, они чертовски дорого поплатятся.