М. Рио – Если бы мы были злодеями (страница 71)
– Ну… через минуту.
Она моргнула, и все следы страха – если они вообще там были – исчезли.
– Ты голый? – спросила она.
– Может быть.
Она вышла из комнаты. Я медленно оделся.
Поднимаясь по ступеням в Башню, я понял, что двигаюсь, как в замедленной съемке. У меня не было ощущения, что это наша первая встреча после боя. Наоборот – у меня было такое чувство, что я не видел его по-настоящему, не разговаривал с ним о чем-то важном еще с самого Рождества.
Дверь оказалась приоткрыта. Я нервно облизнул губы и распахнул ее.
Джеймс сидел на краю кровати – моей кровати, – уставившись в пол.
– Удобно? – спросил я.
Он быстро вскочил, едва не ударившись головой о край балдахина. Шагнул ко мне.
– Оливер…
Я поднял руку ладонью вперед, как страж перекрестка.
– Просто постой там минутку.
Он послушно застыл как вкопанный.
– О’кей. Все, что пожелаешь.
Я нетвердо стоял на полу. Сглотнул, подавив волну влечения. Я презирал его за то, что он заставил меня почувствовать это.
– Я хочу простить тебя, – пробормотал я, не думая над словами. – Хочу. Но, Джеймс, я мог бы убить тебя прямо сейчас, честно. – Мой голос дрожал то ли от злости, то ли от подступающих слез – я не знал от чего, и меня это не волновало. Я потянулся к нему, сжал кулак, схватив пустоту. – Я хочу… Боже, я не могу даже объяснить… Ты словно птица, ты знаешь?
Он открыл рот в каком-то замешательстве, но вопрос застыл у него на губах. Я резко, неизящно махнул рукой, чтобы он помолчал. Мысли мои вырывались наружу маниакально и беспорядочно.
– Воробей, может быть. Наверное, кто-то быстрый и легкий, неуловимый… но я чувствую, что если б мне только удалось поймать тебя, я бы тебя раздавил.
Он посмотрел на меня с таким обиженным выражением на лице, что я опешил. Но он не имел на это права: сейчас точно не имел. Полдюжины яростных, противоречивых чувств взревели во мне разом, и я сделал огромный, неуклюжий шаг по направлению к нему.
– Я так сильно хочу разозлиться на тебя и наверняка сумел бы это сделать, но не могу и потому злюсь на себя. Ты хоть понимаешь, как все несправедливо? – Теперь мой голос звучал тонко и пронзительно, как у маленького мальчика. Я возненавидел это – и потому выругался, громко: – Твою мать! Да пошло оно! Драл я себя, драл я тебя, будь оно проклято, Джеймс!
Я хотел схватить его, бросить на пол, опрокинуть… и сделать – что? Ярость невысказанной мысли встревожила меня, и с тихим, придушенным стоном я схватил книгу (она лежала на крышке сундука в изножье его кровати) и швырнул ее в Джеймса. Это был томик «Лира» в мягкой обложке, мягкий и безвредный, но он поморщился, почувствовав удар. Книжка упала на пол, одна страница криво свисала из переплета. Когда он поднял голову, его губы дрожали, и я тут же отвел взгляд.
– Оливер, я…
– Молчи! – Я ткнул в него пальцем, требуя тишины. – Молчи. И позволь мне… только… минуту. – Я зажмурился, зарылся пальцами в волосы. Тяжелый комок боли давил на переносицу, и глаза начали слезиться. – Что с тобой такое? – спросил я, и слова снова звучали хрипло от усилий говорить ровным голосом.
Я опустил руку и уставился на него, ожидая ответа. Я знал, что ничего не получу.
– Честно, я тебя ненавижу. И я хочу… Боже, я… нет, этого недостаточно.
Я покачал головой и в замешательстве посмотрел на него. Что же, черт возьми, с нами творится? Я всматривался в его лицо, ища хоть какой-нибудь намек, подсказку, за которую можно зацепиться, но долгое время он лишь дышал и молчал, и лицо его было искажено так, будто его легкие разрываются от боли.
– «
Я узнал строки. Сцена на балконе. Слишком растерянный, слишком подозрительный, чтобы догадаться, что это значит, я торопливо выпалил:
– Не делай так, Джеймс, прошу… Прямо сейчас мы можем просто быть самими собой?
Он, кажется, не услышал меня. Присел на корточки, поднял с пола изорванный томик «Лира» и крепко сжал его.
– «
– Джеймс, – повторил я тише.
– Прости, – пробормотал он. – Сейчас проще быть Ромео, или Макбетом, или Брутом, или Эдмундом. Кем-то другим.
– Джеймс, – сказал я в третий раз. – Ты в порядке?
Он резко выдохнул, все еще не поднимая глаз, и покачал головой.
– Нет. Не в порядке, – испуганно сорвалось с его губ.
– Ладно, – я переступил с ноги на ногу: пол пока еще не казался достаточно надежным, – ты можешь объяснить мне, что не так?
– Могу, – ответил он с жалостливой улыбкой. – Все не так.
– Извини? – произнес я с вопросительной интонацией.
Он шагнул ко мне, преодолев пространство между нами, и поднял руку, коснувшись синяка у меня под глазом. Укол боли. Я дернулся.
– Это я должен извиняться, – сказал он.
Мой взгляд метался по его лицу. Я посмотрел в его глаза. Серые, как сталь, золотые, как мед.
– Да, – согласился я. – Должен.
– Я не знаю, что заставило меня так поступить. Я никогда – никогда раньше – не хотел причинить тебе боль.
Его пальцы (они вдруг стали ледяными) опять прикоснулись к моей коже.
– А сейчас? – выдавил я.
Я не осмеливался показать ему, как легко он мог это сделать.
Его рука упала, безжизненно повиснув. Он отвернулся.
– Оливер, я не знаю, что со мной… Я хочу, чтобы весь мир страдал.
– Джеймс. – Я дотронулся до его плеча и заставил посмотреть на себя.
Но прежде чем я успел хоть что-то сообразить, я почувствовал его руку на своей груди. Ладонь Джеймса прижималась к моей футболке, пальцы играли на вороте. Я ждал, затаив дыхание, что он притянет меня к себе или оттолкнет. Но он все продолжал смотреть на собственную руку как на что-то чужое, чего он никогда не видел раньше.
Сцена 8
Февраль не заставил себя долго ждать. Середина месяца наступила и прошла еще до того, как я перестал писать по привычке «январь» во всех своих конспектах. Приближался промежуточный экзамен, и, хотя Фредерик и Гвендолин придерживались необыкновенно щадящего режима в том, что касалось домашних заданий, мы буквально шатались под тяжестью строф, которые нужно было выучить наизусть, сгибаясь и под грузом того, что нужно было прочитать, отрепетировать и написать (последний пункт включал в себя многочисленные эссе).
Как-то ранним воскресным вечером мы с Джеймсом и девочками сидели в библиотеке, повторяя свои реплики к сценам и готовясь к прогонам, которые поставили в расписание на следующую неделю. Джеймсу и Филиппе дали роли Гамлета и Гертруды, Мередит и Рен – Эмилии и Дездемоны. Я ждал, когда появится Александр – Тимон Афинский – в пару моему Флавию.
– Господи! – воскликнула Филиппа, в четвертый раз запнувшись об одну и ту же фразу. – Неужели кто-то умер бы, если б я стала Офелией? Я ведь не настолько стара, чтобы быть твоей матерью!
– «
Она тяжело вздохнула.
– «