М. Рио – Если бы мы были злодеями (страница 68)
Встав, перекатился с носков на пятки, оглядывая комнату и потолок.
– И вот с чем я тут сталкиваюсь, Оливер, – продолжил он, обращаясь скорее к люстре, чем ко мне. – Математически это не имеет смысла.
Я ждал, когда он продолжит говорить. Он молчал, поэтому я сказал:
– Никогда не был силен в математике.
Он нахмурился, но в его глазах промелькнуло удивление.
– Почему? В конце концов, Шекспир – это чистая поэзия, хотя в его пьесах есть и прозаические куски… Но ведь именно в поэзии прослеживаются определенные математические закономерности, да?
– Да.
– В любом математическом уравнении серия известных и неизвестных величин складывается в определенное решение.
– Это то немногое, что я помню из алгебры. Поиск икса.
– Именно, – подтвердил он. – А у нас здесь уравнение с известным результатом – смертью Ричарда. Мы можем назвать ее «икс». И с другой стороны уравнения у нас имеются ваши, я говорю о четверокурсниках, показания о вечере: «а», «б», «с», «д» «и», «ф», если угодно. А уж потом мы рассматриваем показания остальных. Назовем их «игрек». Через девять недель мы учли все переменные, но я до сих пор не могу найти «икс», не могу уравновесить две стороны уравнения. – Он покачал головой, движение было размеренным и обдуманным. – И что все это означает?
Я смотрел на него. Не отвечая.
– А то, – продолжил он, – что по крайней мере одна из переменных ошибочна. Понимаешь?
– В определенной степени. Но, по-моему, ваш посыл ошибочен.
– Неужто? – насмешливо спросил он.
Я пожал плечами, не позволяя ему задеть меня.
– Вы не можете количественно оценить человечность или измерить ее в каких-то там величинах. Люди не уравнения. Они порочны и подвержены страстям и ошибкам. Они противоречивы и поступают неправильно. Их воспоминания меркнут. Их обманывают собственные глаза. – Я сглотнул и снова заговорил – вымученно, ломким голосом: – А иногда бывает и такое: какой-то человек однажды напивается и падает в воду.
Казалось, целую вечность Колборн, не мигая, смотрел на меня. Когда он моргнул и снова взглянул на меня, его серая радужка показалась голубой. Какое-то глубокое разочарование появилось в его взгляде, будто что-то вырвалось на свободу, всплыло из океанских глубин. Что он хотел от меня услышать? Я не мог представить.
– Ты и правда думаешь, что все так и случилось? – спросил он.
Я помедлил на долю секунды, и это, наверное, не ускользнуло от него.
– Да, – ответил я, и ложь горечью отозвалась на языке. – Конечно. Да. Конечно, он упал.
Колборн тяжело вздохнул, и я наконец осознал, как душно в библиотеке.
– Оливер, ты по какой-то причине мне нравишься.
Я нахмурился, спрашивая себя, не ослышался ли.
– Странно.
– Реальность может быть причудливее выдумки. Суть в том, что ты мне нравишься, я хотел бы доверять тебе. Но это слишком серьезное требование, поэтому я попрошу тебя об одолжении.
Я понял, что он ожидает ответа, и сказал:
– Ладно.
– Полагаю, во время уборки ты много куда заглядываешь, – начал он. – Если найдешь что-то необычное… В общем, я был бы не против, если бы меня держали в курсе.
Последовала пауза, похожая на сценарный ритм в пьесе.
– Я буду иметь это в виду.
Колборн еще на мгновение задержал на мне взгляд, после чего неторопливо направился к выходу. Он остановился на пороге.
– Будь осторожен, Оливер, – сказал он. – И позволь мне изложить это так, чтобы ты понял наверняка.
Он вздохнул.
– «
И с этими словами и легкой улыбкой на устах – ироничной и грустной одновременно – он покинул библиотеку. Я часто и неглубоко дышал через нос, вслушиваясь в скрип половиц под поступью его шагов. Когда за ним закрылась входная дверь, я разжал кулак в кармане. Клочок окровавленной ткани был смят и влажен от пота.
Сцена 4
Я дал Колборну фору в пять минут, поскольку не хотел столкнуться с ним на улице. Спрятав чистящие средства под кухонную раковину, я надел пальто и перчатки и вышел через заднюю дверь. Я быстро шагал по тропинке, которая вилась между деревьями, в голове у меня стучало, там клубились самые невероятные мысли. В конце концов я побежал.
Моей целью была Фабрика, под ногами хрустел иней, и к тому моменту, как я добрался до здания, мои конечности онемели, а глаза слезились от резкого февральского воздуха.
Я ввалился внутрь и чутко прислушался. Третьекурсники пока еще находились в зале, запинаясь на втором акте «Двух веронцев». Я знал, что скоро сюда прибудут второкурсники, вызванные на отработку боевых сцен, но надеялся не столкнуться ни с кем из них и поспешил к лестнице. Моя рука скользила по перилам, я спускался в подвальное помещение по крутым ступеням, перепрыгивая иногда через две разом.
Под Театром Арчибальда Деллехера и всеми прилегающими к нему коридорами и вестибюлями скрывался даже не подвал, а огромный бункер. Это был тускло освещенный лабиринт, куда обычно отваживалась заглядывать лишь техническая команда, чтобы откопать старый реквизит или мебель, давно признанную неуместной и обреченную на вечное хранение. Я не планировал идти туда, даже не думал об этом, желая просто убраться подальше от Замка, пока не оказался на полпути к Фабрике. Но когда я прошел два или три переполненных театральным мусором коридора с низкими потолками, то осознал свою случайную гениальность. Никто никогда ничего здесь не найдет, даже если будет точно знать, что ему надо отыскать. Вскоре я забрел в затянутый паутиной угол, где ряд старых шкафчиков – их перенесли сюда где-то в начале восьмидесятых – стояли, пьяно прислонившись к стене. Ржавчина сочилась из их жабр, словно старая засохшая кровь, и кралась через зияющие зазубренные дверцы. Этот тайник был идеальным, и сюда я мог бы вернуться украдкой, если бы мне когда-нибудь (по некоей причине, которую я не хотел даже додумывать до конца) пришлось бы так поступить.
Я отодвинул потрепанный стол, смахивающий на козлы, затем пробрался через наваленный на пути мусор. На двери одного из восьми шкафчиков висел замок, покрытый ржавчиной, словно больной зуб, изъеденный кариесом. Я вынул его из петли, и после нескольких сильных рывков дверца распахнулась, ударив меня по голове. Я выругался так громко, как только мог, не боясь быть услышанным. Шкафчик был пуст, если не считать выщербленной кружки с гербом Деллехера, на дне которой виднелось черное кофейное колечко. Я сунул руку в карман и вытащил обрывок ткани, который выгреб из камина. Прищурился, чтобы рассмотреть его снова, и сердитое красное пятно взглянуло на меня в ответ. Я пока еще сомневался в том, что это – кровь, настоящая высохшая кровь. И если – да, то принадлежала ли она Ричарду… нет, я не мог закончить свою мысль. Не мог признать это. Внезапно почувствовав тошноту и страстный порыв поскорее спрятать огрызок ткани, я наклонился и сунул его в старую кружку. Если бы кто-нибудь нашел обрывок там, то он решил бы, что наткнулся на тряпку, испачканную краской, каким-нибудь раствором или чем-то совсем безобидным. Я захлопнул дверцу, просунул замок в петлю и заколебался. Я не знал код, и мне не хотелось вообще когда-либо снова открывать шкафчик. Но на всякий случай я оставил замок болтаться открытым.
Я подтянул стол на козлах, вновь поставив его на прежнее место, надеясь, что, наверное, никто больше не станет трогать его и вообще никогда не догадается, что здесь был именно я. Отступил и уставился на маленькое колесико замка, крошечный зазор между дужкой и корпусом. Похоже, я уже понимал, что этот зазор будет сниться мне неделями и я стану просыпаться в холодном поту. Как ужасна агония неосуществленных решений.
Сцена 5
Я потерялся по пути из подвала и опоздал к началу боя. Джеймс, Камило, герольд и двое солдат-второкурсников были готовы к репетиции.
– Извините, – сказал я, запыхавшись. – Я потерял счет времени.
– Где ты был? – спросил Джеймс с невозмутимым выражением на лице.
Я горел желанием задать ему тот же вопрос, но не в присутствии посторонних.
Вмешался Камило:
– Давайте поговорим позже. Нам нужно многое сделать, и у нас нет ни минуты. Вы двое работали над сценой в выходные?
Я взглянул на Джеймса.
– Да, – выпалил он, опередив меня.
Но мы пробежались по приемам лишь дважды: большую часть дня в субботу Джеймс находился вне Замка и отсутствовал в воскресенье.
– Хорошо, – сказал Камило. – Начнем с вызова Эдгара.
Расстановка для «Лира» была обозначена на полу синей изолентой. И это была любопытная расстановка: авансцена, вытянувшаяся узкой дорожкой вниз и ведущая прямо к центральному проходу в зале.
Мы называли данный участок Мостом: в высоту он достигал четырех футов.
Я занял свое место, моя рапира тяжело висела на левом бедре. Джеймс стоял на вершине Моста, солдаты – слева от него, Камило и герольд – справа. Мередит тоже могла участвовать в репетиции, но смысла это не имело: она должна была лишь стоять и смотреть.
– «
Джеймс склонил голову.
– «
Я впился в него взглядом, стиснув зубы от внезапной боли в животе. Незачем накачиваться эмоционально для вызова на бой, я уже был зол, раздражен, потрясен своим открытием и разговором с Колборном.
– «