М. Рио – Если бы мы были злодеями (страница 67)

Он кивнул.

– Верно. – Он указал на комнату. – Не возражаешь, если я войду?

– Конечно, если хотите.

Он сунул руки в карманы джинсов. Значок поблескивал на груди, рукоять пистолета торчала на уровне пояса, выглядывая из-за края пальто. Я положил щетку и совок на ближайший стул, ожидая, когда он заговорит.

– Разве вы обычно не репетируете в это время? – спросил он, раздвигая занавески, чтобы выглянуть в окно.

– Меня не вызывают на отработку поединков раньше пяти вечера.

Он повернулся ко мне, кивнул, одарив слабой улыбкой.

– А что именно ты делаешь? Скажи, если ты не против моих расспросов.

– Привожу комнату в порядок.

Его губы дернулись, как будто под показной улыбкой скрывалась настоящая.

– Никогда не думал, что студенты Деллехера из тех ребят, что занимаются уборкой сами.

– Точно. Но я отрабатываю свое дальнейшее обучение.

– Это последнее нововведение?

– Со Дня благодарения – да.

Он хохотнул и окинул библиотеку недоверчивым взглядом.

– Значит, они заставляют тебя убирать в этом доме?

– Помимо всего прочего, – ответил я. – И я не возражаю.

– Ты из Огайо, да?

– У вас хорошая память. Или у вас есть мое дело.

Он сощурился, и его ироничный взгляд теперь полностью соответствовал его таинственной улыбке.

– Может, и то и другое.

– Мне пора начать беспокоиться?

– Думаю, тебе лучше знать, Оливер.

Мы пристально смотрели друг на друга: я – у камина, он – у окна. Он продолжал загадочно улыбаться, и мне пришло в голову, что при любых других обстоятельствах он бы мне понравился. Огрызок ткани продолжал оттягивать карман, как свинцовый шарик.

– Трудно сохранять спокойствие, когда полиция так часто наведывается к тебе домой, – вырвалось у меня.

Он не знал, что я подслушивал его разговор с Уолтоном примерно месяц назад. Я изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица.

Если он и заметил мой промах, то виду не подал.

– Вполне справедливо. – Он быстро посмотрел в окно, пересек комнату и сел на диван напротив камина.

Сначала он молчал, просто окинул взглядом сотни книг у стен.

– Вы так много читаете или это обычный декор? – Он ткнул пальцем в ближайший стеллаж, заставленный театральными журналами и книгами о Шекспире и его произведениях.

– Мы читаем, – ответил я.

– А вы читаете что-нибудь кроме Шекспира?

– Да. Шекспир не существует в вакууме.

– Это как? – Он моргнул, ожидая ответа.

Я не понимал, действительно ли ему любопытно, или же это очередная уловка.

– Возьмем, к примеру, «Цезаря», – начал я, гадая, какую компрометирующую информацию он надеется получить. – Там все якобы связано с падением Римской республики, но на самом деле также и с Англией времен Елизаветы и разделением церкви и государства. Современники Шекспира, конечно, знали это. В первой сцене трибуны и гуляки говорят о торговле и праздниках, как будто они живут в Лондоне в тысяча пятьсот девяносто девятом году, хотя предполагается, что время действия пьесы – сорок четвертый год до нашей эры. Есть несколько анахронизмов, вроде часов во втором акте, но в основном это работает в обоих направлениях.

– Умно, – произнес Колборн после некоторого раздумья. – А ведь я читал «Цезаря» в школе. Нам никогда не рассказывали ничего подобного. Просто протащили по тексту. Мне было пятнадцать. Мы тогда считали, что с помощью Шекспира нас наказывают.

– Любой учебный предмет может превратиться в наказание, если его плохо преподают.

– Верно. Но мне интересно, что может заставить подростка решить посвятить всю свою жизнь Шекспиру.

– Вы меня спрашиваете?

– Да, Оливер. – Он смотрел честно и открыто, но я не верил ему.

– Не знаю, – ответил я. Было легче продолжать разговор, чем молчать. – Полагаю, я рано попался. Когда мне исполнилось одиннадцать, старшим классам понадобился мальчик для эпизодической роли в «Генрихе Пятом». Мой учитель английского позвал меня на прослушивание. Наверное, он решил, что это поможет мне раскрепоститься. Я очутился на сцене вместе с парнями с мечами и в доспехах, которые, к тому же, были в два раза больше меня. И вот я кричу: «Как я ни молод, однако хорошо раскусил этих хвастунов»[81], – надеясь, что все меня услышат. Вплоть до премьеры я находился в состоянии шока, но после постановки мне уже не хотелось заниматься ничем другим. Такая, можно сказать, зависимость.

– Это делает тебя счастливым?

– Прошу прощения?

– Это делает тебя счастливым? – повторил он.

Я открыл было рот, чтобы ответить.

«Да» показалось мне единственно возможным ответом… но затем я медленно закрыл рот. Прокашлялся и заговорил более осторожно:

– Не буду притворяться, что все просто. Мы всегда работаем, мало спим, и нам сложно заводить знакомства вне нашего круга. Однако оно того стоит, хотя бы ради подъема, который ты испытываешь, когда находишься на сцене и произносишь стихи Шекспира. Будто мы дышим не полной грудью до этого момента, а потом все как-то загорается, плохое сразу исчезает, и мы не хотим быть где бы то ни было еще.

Он пристально посмотрел на меня.

– Ты дал точную характеристику зависимости.

Я попытался выкрутиться.

– Уверен, что мои слова звучат чрезвычайно драматично, но именно таким образом мы и устроены. Мы все именно только так и чувствуем.

– Увлекательно. – Колборн наблюдал за мной, сцепив пальцы между коленями, поза была небрежной, но каждый мускул напрягся в ожидании.

Каминные часы тикали невероятно громко, они били прямо в мои барабанные перепонки.

– Итак, – неловко продолжил я, – что привело вас сюда из Бродуотера?

Он откинулся на спинку дивана и чуть расслабился.

– Иногда мне становится любопытно.

– Что?

– Ричард, – сказал он непринужденно (имя, которого все мы избегали, как проклятия, заставило меня поморщиться). – А тебе не любопытно?

– Я по большей части стараюсь не думать об этом.

Взгляд Колборна скользнул, охватив меня с головы до пят. Оценивающий взгляд. Измеряющий глубину моей честности. Я стиснул кулак в кармане.

– Не могу не задаваться вопросом, что произошло той ночью, – сказал он, тихо постукивая по подлокотнику дивана. – Странно, но каждый из вас рассказывает о том, что случилось, на свой лад. Забавная вещь память. – В его голосе звучал едва уловимый хитрый вызов. Дескать, ответь, если осмелишься.

– Думаю, у каждого свой опыт. – Мой голос звучал холодно и ровно, в то время как мозг яростно работал. – Это все равно что смотреть новости. Когда случается катастрофа, разве люди запоминают ее одинаково? Мы увидели это с разных сторон, оценивали происшествие с разных точек зрения.

Он кивнул, размышляя над моим ответом.

– Полагаю, тут уж не поспоришь, – сказал он и поднялся на ноги.