М.Эль – Хрустальная ложь (страница 8)

— Ага, — девушка сделала глоток кофе. — Что-то случилось?

— Нет! Просто… — девушка села напротив, не дождавшись приглашения. — Я хотела поблагодарить. Ещё раз. Вы реально меня спасли.

— Я сделала свою работу.

— Может, и так. Но я всё равно должна. И потом… Мне нравится, как вы говорите с судьёй. Прямо. Холодно. Вы не боитесь никого.

Лилит чуть усмехнулась, убирая за ухо прядь волос.

— Страх — роскошь, Селина. Особенно в этом городе.

— Это вы где-то вычитали?

— Нет, — тихо ответила она. — Я это прожила.

Тишина между ними не тяготила. Селина оказалась на удивление приятной собеседницей — мягкой, но не пустой. Она умела слушать, и в этом было что-то от той жизни, что Валерия потеряла.

Может, потому спустя полчаса они уже смеялись, обсуждая кофе, Нью-Йорк и бессмысленные судебные дела.

…

Нью-Йорк не спал. Он лишь притворялся, приглушая свои миллионы голосов до низкого, ровного гула, что пульсировал в самой толще бетона и стекла. Город, словно исполинский организм, засыпал не целиком, а частями, оставляя множество глаз-окон гореть одинокими огоньками во тьме.

Лилит стояла босиком на холодной плите балкона, ощущая леденящий контакт с нейронами, словно заземляясь через него. Она была завернута в мужскую фланелевую рубашку — слишком просторную, чтобы быть своей, но слишком уютную, чтобы от неё отказаться, пахнущую чем-то давно забытым, но таким родным. Украла у папы перед отъездом. Господи, как она по нему скучала. В руке сигарета тлела алым угольком, а экран телефона светился, выхватывая из темноты лишь одно имя: "Луиза". Маяк в ночи.

— Ты вообще спишь когда-нибудь, Лери? — голос Луизы был тихим, сонным, но в нем слышалась привычная, немного усталая нежность, сквозившая через тысячи километров.

— Редко, — Лилит выпустила тонкую струйку дыма в остывший воздух, наблюдая, как она тает. — Город... он не спит по-настоящему. Он лишь приглушает свои голоса на время. И его шум легко перебивает любые сны. Да и какие могут быть сны, когда реальность куда более... насыщенна?

— Ты всегда говоришь так, будто тебе чуждо всё человеческое, — в её голосе скользнула лёгкая печаль.

Лилит усмехнулась, почти беззвучно, позволяя тонкой струйке дыма вырваться из приоткрытых губ.

— А разве я человек, Лу? — в её вопросе слышалась смесь наигранного безразличия и какой-то древней, глубокой правды.

— Для них — нет. Для нас... для нас ты всегда была и будешь той самой, знаешь? Со всеми твоими странностями, — Луиза вздохнула. — Наша Валерия.

Валерия, та часть, что отзывалась на это имя, закрыла глаза. Где-то внутри, в самой глубине души, что-то болезненно кольнуло — острая, неожиданная боль, старая рана, которая никак не хотела зарастать, несмотря на все её усилия.

— Как они там? — вопрос вырвался на выдохе, лишенный всякого цинизма.

— Все по-прежнему, — Луиза заговорила с привычной, живой интонацией, рисуя картины дома. — Тетя Эмилия руководит твоим братом, бабушка строит всех на совещаниях, дед пьёт вино и говорит, что у тебя его характер. А дядя Киллиан… скучает по тебе.

Она была ещё совсем ребёнком — лет шести, с растрёпанными черными волосами и коленями, вечно сбитыми от шалостей. Киллиан сидел на старой скамье в саду виллы, читал газету, а маленькая Валерия карабкалась ему на колени, держа в руках упавший лимон.

— Пап, а если посадить косточку, вырастет дерево?

— Конечно, — улыбнулся он, обнимая дочь за плечи. — Только ты должна за ним ухаживать. Поливать, разговаривать с ним.

— Как с Аланом?

— Как с Аланом, — кивнул Киллиан. — Только дерево не будет плакать, если ты его не поцелуешь на ночь.

Валерия тихо рассмеялась и ткнулась ему в щёку.

Он пах апельсинами и табаком — этот запах потом навсегда останется с ней.

— Пап, а ты всегда будешь рядом?

Мужчина смотрел на неё серьёзно, будто видел перед собой не девочку, а будущую женщину, которую жизнь попробует сломать. — Пока жив хоть один Андрес, ты никогда не будешь одна. Запомни это.

Лилит позволила себе улыбнуться — горьковатой, но нежной усмешкой, представив эти живые сцены.

— Тогда им всем несдобровать, — сказала она, и в её голосе промелькнули прежние, опасные нотки.

— Ты скучаешь, да? — вопрос Луизы был не вопросом, а скорее утверждением, произнесенным с теплой уверенностью.

Тишина повисла в воздухе. Лилит посмотрела на мерцающий под ногами Нью-Йорк — море мириад огней, геометрические узоры улиц, вечная энергия. Она была частью этого, но никогда не принадлежала ему по-настоящему. И в этом был её парадокс.

— Каждый день, — призналась она наконец, её голос был едва слышен. — Только никому не говори, Лу. Это будет слабостью. Иначе... иначе всё рухнет.

— Ты скучаешь, потому что любишь, — мягко настаивала Луиза.

Лилит сделала последнюю, глубокую затяжку, и пламя сигареты ярко вспыхнуло на миг, прежде чем она затушила её о перила, оставив шипящий звук.

— Я скучаю, потому что помню. Любовь — это уязвимость, Лу. А память... память — это то, что держит меня на плаву, не давая забыть, откуда я. Но… конечно люблю.

Она долго не говорила ни слова, слушая дыхание сестры — ритмичное, успокаивающее, как прибой. Родное, как эхо из того дома, где она когда-то была просто Валерией, и где её "странности" принимались без вопросов, потому что были просто ею.

Просыпается она рано — слишком рано для обычного адвоката. 6:00. Нью-Йорк ещё не проснулся, а Лилит уже идёт по полу босиком, волосы спутаны, глаза полуприкрыты. С кухни тянет запах кофе и карамели. Она включает колонку — старая итальянская песня, “Volare”.

— Мама бы смеялась… — шепчет она, отпивая первый глоток.

Смеялась бы, потому что Эмилия Андрес каждое утро включала музыку и танцевала между плитой и кофеваркой, а Киллиан обнимал жену сзади, пока маленькая Валерия злилась, что не может поспать.

Теперь всё наоборот. Теперь она танцует сама — тихо, плавно, чуть в такт. Платье из шелка скользит по ногам, солнце заливает комнату, и на миг она почти счастлива.

На завтрак — омлет с травами, тосты, чёрный кофе и сок. Она не спешит. Режет хлеб идеальными движениями, как делала бабушка Адель: “На кухне, детка, нельзя суетиться. Даже в войне есть ритуал.”

Иногда Лилит говорит сама с собой — не от одиночества, а чтобы не забыть голос родных. — Соль не бросают, соль добавляют, как уверенность, — произносит она, вспоминая бабушкины слова.

И смеётся тихо, потому что звучит это чересчур пафосно.

После завтрака — обязательный ритуал. Валерия достаёт кожаный блокнот, открывает на чистой странице и пишет:

07:00 — Пробежка.

09:00 — Судебное заседание.

13:00 — Обед с клиентом.

18:00 — Тир.

22:00 — Позвонить Лу.

Так учили Андрес: «Планируй день, иначе день спланирует тебя».

Даже в Нью-Йорке, среди бетонных стен, она остаётся верна этой привычке. Ровный почерк, чёрные чернила, никаких исправлений. Дедушка Валериан когда-то говорил: “Хаос допустим в сердце, но не в делах.”

И она помнит.

Девушка выходит из дома в спортивной форме, волосы собраны в высокий хвост. В наушниках — итальянский джаз, и под этот ритм она бежит сквозь серое утро. Люди оглядываются: в ней есть что-то от дикой кошки — сила, гибкость, и холодный взгляд, в котором читается опыт войны, хоть и внутренней.

Когда ветер ударяет в лицо, она на секунду чувствует свободу — ту самую, ради которой потеряла всё. На другом конце моста останавливается, переводит дыхание и смотрит на город.

Только почему есть ощущение, что за ней кто-то наблюдает?

Валерия обернулась, почувствовав чей-то взгляд, но никого глазами не нашла.

Час дня.

Нью-Йорк, переваривший утренний кофе и деловую суету, теперь был наполнен менее агрессивным, но не менее настойчивым гулом. Лилит, спустившись с небес своих ночных бдений, вернулась в свой лофт — убежище из стекла и бетона, минималистичное, но с захватывающим дух видом на город. Она стянула тяжелые ботинки, бросила ключ на консольный столик и направилась к аудиосистеме. Помещение тут же наполнилось низким, тягучим блюзом, чей томный тембр обещал долгие часы концентрации. Лэптоп уже ждал на полированном столе, его экран светился приглашением к цифрам, кодам, или, возможно, куда более сложным схемам.

Она только успела потянуться, разминая затекшие от сна мышцы, как вдруг дверь с глухим стуком распахнулась. Не стук, не звонок — просто мгновенная, бесцеремонная инвазия.

— Сюрприз! — провозгласила Селина, влетая в комнату как вихрь из красок и ароматов. В руках у неё дымился стаканчик с кофе, а из бумажного пакета выглядывали шапки маффинов, источающие сладкий, манящий запах ванили и корицы. Её глаза сияли озорством.

— Ты когда вообще научишься стучать? — Лилит негромко вздохнула, но в её голосе сквозило скорее привычное, чем раздраженное утомление.