М.Эль – Хрустальная ложь (страница 21)
Лилит достала сигарету из пачки, щелкнула зажигалкой, и резкий запах серы на мгновение перебил другие ароматы. Сделав глубокую затяжку, она по привычке отсалютовала ему сигаретой от виска — нагло, издевательски, прощальным жестом королевы.
— Приятного вечера, мистер Энгель.
Развернулась, с небрежным, но изящным движением накинув пиджак на плечи, и пошла к двери, не оглядываясь. Её осанка была безупречна, походка — легка и уверенна.
Виктор не сказал ни слова. Его взгляд хищника застыл на секунду, а затем он медленно развернулся, чтобы проследить за её уходом. Только чуть приподнял уголки губ в почти неуловимой, самодовольной улыбке. Он понял всё. Вся картина сложилась, без единого вопроса.
А она, уверенная в своей победе, даже не подозревала, что её тайна раскрыта. И истинная опасность только начиналась.
Позже, глубокой ночью, когда Лилит шла домой по Бродвею, город дышал ей в спину огнями, пульсирующими и хищными, как её собственное сердце. Небо над головой было прорезано неоновыми стрелами и блеском далёких небоскрёбов, а внизу, на улицах, всё ещё кипела жизнь — гул машин, обрывки разговоров, эхо смеха и музыки. Она шла сквозь этот поток, словно призрачная тень, едва касаясь земли. Воздух был холодным, пронизанным влагой, но внутри неё горел огонь.
Она чувствовала — игра началась. Ещё до того, как барная дверь захлопнулась за ней, она знала, что этот вечер не станет обычным. Встреча с Виктором Энгелем была не просто стычкой; это было предзнаменование, вызов, брошенный без слов, лишь в переплетении взглядов и острых, как бритва, реплик.
Он не из тех, кто сдаётся, не из тех, кто отступает. Он был хищником, а она — добычей, которая осмелилась взглянуть ему в глаза. И это лишь разожгло его интерес.
Когда её телефон завибрировал в кармане, Лилит даже не достала его. Она уже знала. Это была неизбежность, продолжение дуэли, которая только что перешла из устной формы в цифровую. Она выхватила аппарат, и экран вспыхнул сообщением. Незнакомый номер. Частный. Одноразовый.
Её губы изогнулись в тонкой, почти незаметной усмешке. В его словах читалось наглое восхищение, тонкая провокация и уверенность в своей безнаказанности. Он намеренно использовал её "имя" — Лилит, признавая её сущность, её власть, её отличие от всех. Она не ответила. Не сейчас.
Затянувшись сигаретой, она выпустила тонкую струйку дыма в холодный ночной воздух, который тут же растворился в свете рекламных вывесок.
— Смотри, Энгель, — прошептала она в темноту, её голос был хриплым от сигаретного дыма и усталости. — Только не подходи слишком близко — обожжёшься.
Но где-то в глубине души она знала, что это лишь отчаянная попытка самосохранения. Он уже идёт по её следу, его тень неотступно преследует её в лабиринте города. И эта игра — не на жизнь. Это борьба за власть, за то, кто контролирует доску. Это танец на грани страсти и ненависти, где каждый шаг рискован. Это право быть тем, кто не склоняет головы, отстаиваемое с такой яростью, что переходит в нечто большее.
Игра между ними длилась неделями, превращаясь в причудливый, жестокий балет. Каждая встреча — как дуэль без свидетелей, где острота ума была смертоноснее любого клинка. Слова становились оружием, отточенным, смертоносным, призванным ранить и провоцировать. Взгляды — выстрелами, проникающими до самой души, лишающими воздуха, обезоруживающими.
Ни один не собирался сдаваться. Это было состязание двух равных сил, двух несокрушимых воль, которые, казалось, были созданы, чтобы сталкиваться.
Он появлялся там, где она меньше всего ждала, возникал из ниоткуда, как предвестник беды или, что ещё хуже, нежелательного интереса.
То в холле суда, мраморные полы которого отражали свет, он появлялся, опершись о колонну, с тем самым ленивым, едва уловимым выражением на лице, которое, казалось, говорило: "Я здесь, потому что мне так захотелось, и я знаю всё о тебе". Его платиновые волосы, идеально сидящий костюм — всё это было вызовом её привычному, серому миру. Его присутствие мгновенно отравляло воздух, вызывая острое раздражение, которое граничило с опасной дрожью.
То в баре, где она ужинала после очередного изнурительного дела, пытаясь расслабиться в одиночестве. Его фигура возникала из полумрака, он занимал соседний столик, не говоря ни слова, но его присутствие говорило громче любой речи, лишая её покоя.
Иногда он просто появлялся в переулке, когда она выходила из очередного злачного места, где промышляла свои дела, будто случайно, будто их пути пересекались по воле нелепого совпадения. Каждый раз он был всего в паре метров, его глаза-айсберги следили за каждым её движением, заставляя кожу покрываться мурашками.
— Вы преследуете меня, Энгель? — спрашивала она сухо, её голос был натянут до предела, пытаясь скрыть растущую ярость.
— Не называй это так, — отвечал он, его голос был бархатным, с нотками самодовольства, иронично. — Я просто наблюдаю за произведением искусства.
— Скоро это произведение искусства прострелит тебе колено, — без промедления отвечала она, не моргая, её рука инстинктивно ложилась на скрытое оружие.
На его губах расцветала та самая, дьявольская улыбка. Он не боялся, лишь наслаждался её ответом.
— Вот и за это я тебя люблю, — усмехался он, и это "люблю" звучало как насмешка, как признание в чём-то более тёмном и извращенном, чем обычная привязанность.
Иногда он доводил её до бешенства, до крика, до желания разбить ему голову о ближайшую стену. Иногда — до дрожи, необъяснимой, пугающей дрожи, которая пронзала её тело, как электрический разряд, вызывая мучительные сомнения в собственной невозмутимости.
Но всегда — до предела. Он проверял её прочность, её самообладание, её способность оставаться Лилит. И она принимала этот вызов, не зная, к чему приведёт их безумная игра.
Глава 15
Столица, которую Валерия помнила — золотая, живая, дышащая солнцем и смехом, — теперь словно выцвела, потеряла свои яркие краски. Тот же белый дом, та же терраса с видом на море, но в воздухе больше не было звонкого смеха. Только тишина, звонкая и плотная, как траурное покрывало, окутывала виллу.
Прошло три года. Три года с тех пор, как дверь захлопнулась за Валерией Адель Андрес — наследницей клана, дочерью Эмилии и Киллиана. С тех пор дом стал не домом, а клеткой из воспоминаний, каждый угол которой напоминал о её отсутствии.
Эмилия часто приходила в спальню дочери. Все было так, как Рия оставила: книги в беспорядке, подушки не на своих местах, у окна — стопка тетрадей, в которых вместо записей по юриспруденции — черновики стихов и фамилии противников, написанные ровным, каллиграфическим почерком. На туалетном столике — духи с лавандой и перо для чернил. Девочка была эстетом с детства и любила красивые, но опасные вещи.
Эмилия провела пальцами по серебряному гребню, потом по рамке с фотографией — Валерия и она, обе улыбаются, обе сильные, обе смотрят с вызовом. И впервые за день не выдержала. Плечи дрогнули, губы сжались, слёзы — горячие, бесстыдные, полные вины — упали на стекло, искажая изображение.
— Моя девочка... — прошептала она, её голос был сломан. — Что я сделала... Господи?
Она часто сюда приходила. Сначала, чтобы убедиться, что всё на месте, что это не сон. Потом — чтобы почувствовать, что дочь всё ещё рядом, что её запах, её энергия не исчезли. Иногда просто садилась на пол и молчала, пока за окном не загоралось вечернее солнце, окрашивая комнату в кроваво-красные тона.
Было в этой тишине что-то мучительное — крик, который не мог вырваться наружу, запертый в горле.
Иногда Эмилия срывалась — без повода, без логики, как будто из неё вырывалась вина, застрявшая в теле. Она могла разбить бокал, накричать на охрану, а потом рыдать у мужа на груди, как маленькая девочка, бормоча, что это она всё испортила.
Киллиан держал её крепко, как единственную опору в их рухнувшем мире. Он сам почти не говорил о дочери, но глаза выдавали всё. Они потускнели, стали жестче, чем когда-либо. Только с Эмилией он позволял себе слабость.
— Принцесса, — тихо шептал он, целуя её в макушку. — Мы оба виноваты. Я должен был вмешаться, зная твой характер и её упрямство.
— Я не хотела... — рыдала она, её тело тряслось. — Это ведь была просто проверка... просто урок. Я хотела, чтобы она поняла, что не всё под контролем, что союз — не приговор… что не быть главой — тоже можно. Господи, Лиан, я не знала, что она сбежит!
Он гладил её по волосам, прижимая к себе, чувствуя, как дрожит её тело. — Наша девочка упрямая, — сказал он глухо. — Она Андрес. А Андрес не ломаются. Она просто взяла тайм-аут.
— А если... — Эмилия не могла произнести это слово.
— Никаких “если”, — перебил он твёрдо. — Она жива. Я это чувствую. Наши люди и доны соседних кланов уже обыскали пол Европы, она не могла далеко уйти. Мы слишком многому её научили. Она слишком умна. Однажды, она сама вернется.
Эмилия всхлипнула, и вдруг воскликнула, сменив тон на привычный сарказм.
— Да черт вас знает! Она вся в тебя пошла! Тоже год мертвым притворялся, как вспомню...
Киллиан поцеловал ее в лоб, улыбнувшись сквозь боль.
— Ч-ч-ч-ч. Мы найдем ее, Моя Луна. Верь мне.
Алан, младший сын, больше не был тем шумным мальчишкой, что раньше бегал за сестрой, требуя научить стрелять. Теперь он молчалив, сдержан, его движения точны, как у отца. И в его глазах жила взрослая тень, тень ответственности, которую он не хотел. Он часто сидел на балконе, глядя на море, где когда-то Валерия любила плавать по утрам. Дед говорил, что в нем слишком много от сестры — тот же стальной взгляд, то же упрямство. Но если дед знал, как скрывать чувства, Алан просто не умел. Он носил свою боль открыто.