М. Джеймс – Порочный грешник (страница 59)

— Это комплимент или оскорбление? — Дразнюсь я, пытаясь разрядить обстановку шуткой, но Цезарь не даёт мне этого сделать.

— Ты знаешь, что это, — спокойно говорит он, не отпуская мою руку.

Официантка возвращается с нашими молочными коктейлями: густыми, старомодными шоколадными напитками с добавлением солода, взбитыми сливками и вишней. Цезарь делает осторожный глоток, и его брови удивлённо взлетают.

— Вкусно? — Спрашиваю я, забавляясь его выражением лица.

— Вкуснее не бывает. — Он делает ещё один глоток. — Кажется, я не пил настоящего молочного коктейля с детства. В нём больше сахара, чем я ел за последние годы.

— Чем ты развлекался в детстве? — Спрашиваю я, гадая, каким будет его ответ. Развлечения вряд ли входили в список занятий мафиозного отпрыска.

Цезарь становится настороженным.

— Мои представления о развлечениях и представления моего отца о том, чем следует заниматься, не всегда совпадали.

— Значит, ничего весёлого. — Я прикусываю губу и помешиваю соломинкой свой коктейль. — Стрельба по мишеням? Пинание щенков? Что должны делать дети мафиози?

Цезарь смотрит на меня, и на его красивом лице мелькает раздражение.

— Не все в мафии злобные ублюдки, — безапелляционно заявляет он. — Я знаю, что это расхожее мнение, но…

— Ты похитил меня, — напоминаю я ему, и он вздыхает.

— Мне нравились машины, — говорит он наконец. — Быстрые машины, мотоциклы, всё, что имеет двигатель. Когда мне было шестнадцать, я тайком сбегал на нелегальные уличные гонки.

Я вскидываю брови и чувствую, как по телу пробегает волна возбуждения, а затем сердце сжимается. Почему он должен быть криминальным авторитетом? Придурком, у которого есть враги и который принадлежит миру, в котором мне не место? Из-за этого встреча с ним, его присутствие, желание быть с ним кажутся ещё более несправедливыми.

— Полагаю, твой отец был против? — Спрашиваю я, подавляя это чувство.

— Он считал, что это недостойно наследника семьи Дженовезе. — Цезарь горько улыбается. — Он хотел, чтобы я тратил своё время на изучение бизнеса, власти и контроля, на то, чтобы стать таким же, как он, а именно этого я не хотел.

Я хочу расспросить его о том, почему он ушёл. Но я хочу, чтобы он открылся мне, поделился всем, что произошло. Если он собирается быть честным, как и обещал, то так и будет.

А это значит, что часть меня также хочет, чтобы он был нечестен. Тогда мне будет проще уйти. Я смогу указать на это и сказать, что он был нечестен, не поделился со мной всем, и хранил секреты.

Я могу убеждать себя, что Изабелла знала моего мужа лучше, чем я, и использовать это, чтобы утешить себя, когда после всего этого я останусь одна и буду желать мужчину, которого никогда не должна была хотеть.

Нам приносят еду, и какое-то время мы едим в уютной тишине. Цезарь с энтузиазмом набрасывается на еду, и я не могу сдержать улыбку при виде того, как этот сильный, опасный мужчина ест хот-дог за четыре доллара.

— Что? — Спрашивает он, заметив выражение моего лица.

Я прикусываю губу.

— Ничего. Ты просто… ты здесь выглядишь по-другому. — Я делаю вдох, наблюдая за ним. Никогда бы не подумала, что можно выглядеть сексуально, поедая простой хот-дог, но ему это каким-то образом удаётся.

Цезарь откладывает еду и настороженно смотрит на меня.

— По-другому как?

— Моложе. Менее… — я подбираю нужное слово. — Менее обременённый. Больше похож на того, кого я встретила в ту ночь, — признаю я. — Ты был дерзким и надменным, но в ту ночь казался намного моложе. После того, как ты вернулся, мне показалось, что ты постарел на десять лет.

— Спасибо, — говорит он с сарказмом, и я закатываю глаза.

— Я не это имела в виду. Я просто хотела сказать...

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. — Цезарь проводит рукой по волосам. — На следующий день после нашей встречи всё началось. Встречи с Константином, требования жениться, настойчивые заверения в том, что я могу не унаследовать всё это. Я чувствовал себя стариком. А когда я здесь, с тобой, ем то, что обычно не ем, и притворяюсь нормальным… — Он сухо смеётся. — Мне действительно становится лучше.

— Но ты не можешь делать это каждый день. — Я смотрю на него через перегородку, снова чувствуя странную боль в груди. — Ты не можешь так жить.

Цезарь бросает на меня взгляд.

— Кажется, мы договорились не говорить об этом сегодня.

Я вздыхаю, тянусь за молочным коктейлем и киваю.

— Ты прав. — Но не думать об этом невозможно. Не думать о том, что этот мужчина никак не сможет жить со мной такой жизнью, изо дня в день.

После обеда я веду нас на единственный оставшийся каток, который открыт в дневное время. Там нет ничего особенного, и я вижу выражение лица Цезаря, когда мы заходим.

— Катание на коньках? — Цезарь смотрит на каток с чем-то похожим на тревогу. — Бриджит…

— Пойдём. — Я уже направляюсь к будке проката коньков. — Когда ты в последний раз делал что-то просто ради удовольствия? Что-то совершенно нелепое и бессмысленное?

— Я не уверен, что...

— Именно. — Я беру его за руку и тяну к будке проката. — Пора немного пожить, мистер Дженовезе.

Пятнадцать минут спустя мы оба ковыляем по катку в прокатных коньках, которые видали и лучшие времена. Цезарь, который в любой другой ситуации двигается с убийственной плавностью, изо всех сил пытается удержаться на ногах. Я не могу перестать смеяться, глядя на выражение напряжённой сосредоточенности на его лице, когда он хватается за стену.

— Это сложнее, чем кажется, — бормочет он, осторожно делая шаг вперёд.

— Ты слишком много думаешь. — Я кружусь на коньках перед ним, демонстрируя навыки, которые не использовала с двенадцати лет. — Просто расслабься и позволь инерции нести тебя.

— Тебе легко говорить. Ты же не собираешься падать на задницу перед своей женой, — бормочет он, и я с трудом сдерживаю смех. Он слышит этот звук и поднимает на меня взгляд, в его глазах такой блеск, что моё сердце замирает в груди.

— Беременной жены, — напоминаю я ему. — Если я могу это сделать, то и ты сможешь.

Он отрывает руки от стены и делает несколько неуверенных шагов, прежде чем схватить меня за руку для поддержки. В итоге мы смеёмся и спотыкаемся, и на мгновение я забываю обо всём остальном: об опасности, о принудительном браке, о том, что всё это, в конечном счёте, бессмысленно. Цезарь не сказал мне, что я не должна этого делать, и я нигде не вижу его охрану, хотя знаю, что они, должно быть, наблюдают за нами издалека.

На мгновение мы просто два человека, которые веселятся вместе.

К тому времени, как мы покидаем каток, солнце уже начинает садиться, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Я везу нас на небольшой пляж, который всегда был моим любимым местом для размышлений.

— Ещё одна остановка, — говорю я Цезарю, когда мы паркуемся у воды. — Лучшее время дня в Южной Флориде.

Пляж почти пуст, лишь несколько бегунов и выгуливающих собак наслаждаются прохладным вечерним воздухом. Я сбрасываю обувь и иду к воде, ощущая песок под ногами и солёный бриз в волосах.

— Сюда я приходила, когда мне нужно было подумать, — говорю я Цезарю, когда он присоединяется ко мне у кромки воды. — Когда мой отец заболел, когда я пыталась понять, как управлять мастерской, когда жизнь казалась слишком сложной, чтобы с ней справиться.

Я чувствую на себе его взгляд.

— Что случилось?

— Рак лёгких. — Я выдыхаю через нос, сжимая и разжимая пальцы. — Он никогда не курил при мне, но курил много. Я видела пустые пачки в мусорном ведре. Думаю, я знала, что это случится, я всегда об этом беспокоилась, но видеть, как это происходит, совсем другое дело.

— Могу себе представить, как это тяжело, — тихо говорит Цезарь, и я киваю, чувствуя, как сжимается горло.

— Это было самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. — Я опускаю руку и касаюсь своего живота. — Часть меня рада, что мне не придётся ему это объяснять, а другая часть чертовски грустит из-за того, что он никогда не увидит своего внука. Это тяжело… терять того, кого любишь.

Цезарь поджимает губы и задумчиво смотрит на меня.

— Да, — наконец говорит он. — Это так.

Мы несколько мгновений стоим в тишине, прежде чем он снова заговаривает.

— О чём ты думала после, когда приходила сюда?

— Обо всём и ни о чём. — Я захожу на мелководье, позволяя волнам омывать мои ноги. — В основном я просто стараюсь помнить, что проблемы, которые кажутся огромными в данный момент, обычно решаются сами собой. Так или иначе.

— Я убедился, что это правда, — тихо говорит Цезарь, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он стоит на песке, держа в руке дорогие туфли, с закатанными рукавами рубашки и выглядит более расслабленным, чем когда-либо.

Солнце уже почти коснулось горизонта, окрасив воду в цвет жидкого золота. Цезарь подходит ближе и протягивает руку.

— Спасибо, — тихо говорит он.

Я смотрю на него, не отдёргивая руку. В конце концов, я обещала, даже если чувствую, как по мне разливается мягкое тепло, чувство, которое для нас слишком опасно. Возможно, даже опаснее, чем всё остальное в его мире.

— За что?