М. Джеймс – Клятва дьявола (страница 9)

Мои щёки пылают, меня бросает в жар.

— Он словно использует свет как оружие, — продолжает мужчина, подходя ближе и переводя взгляд на картину. — Кисть как меч.

Я должна что-то сказать. Невежливо просто стоять и смотреть, не реагируя. Но язык у меня словно заплетается, в голове пусто, если не считать осознания того, что он стоит рядом со мной, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах его одеколона. Я чувствую запах кедра и бергамота, дорогой и утончённый, и моё сердце колотится о рёбра.

— Да, — наконец удаётся мне выдавить из себя. — Во многих его картинах чувствуется насилие или откровение. Но техника исполнения настолько прекрасна, что смягчает жестокость. Светлое переплетается с тёмным.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и уголок его рта приподнимается.

— Вы знакомы с его работами.

— Я арт-дилер. — Я слегка пожимаю плечами, мой голос звучит удивительно ровно. — Это моя работа.

— А, — он протягивает руку. — Александр Волков. Я здесь донор. Искусство — одна из моих страстей.

Конечно. Это совпадение кажется почти невероятным, когда я протягиваю руку и беру его за ладонь. Словно по велению судьбы. Я чувствую, как его ладонь скользит по моей, ощущаю шероховатость его кожи. Значит, он не изнеженный, избалованный, и от этого он мне нравится ещё больше. Кажется, меня привлекают грубые мужчины в дорогих костюмах.

Его рука тёплая, хватка крепкая, но не агрессивная. Это прикосновение посылает по мне толчок, который я совершенно не хочу осознавать. У меня такое чувство, будто я держусь за оголённый провод, за что-то, что я не могу отпустить. Но я должна. Я не могу стоять здесь и держать его за руку вечно, это уже похоже на неловкую ситуацию.

— Мара Уинслоу. — Я представляюсь и отдёргиваю руку, моё сердце всё ещё бешено колотится в груди. — Я приехала из Нью-Йорка.

— Далеко от дома. — Его взгляд не отрывается от моего лица. — По делам или ради удовольствия?

— Навещаю подругу. — Я снова поворачиваюсь к картине, чтобы не чувствовать на себе его пристальный взгляд. — Но я не могла пропустить эту выставку. Караваджо нечасто путешествует.

— Нет. — Он подходит и встаёт рядом со мной, и теперь мы оба смотрим на картину. — Слишком велик риск повредить её. — Он замолкает и снова смотрит на меня. — Но некоторые вещи стоят того, чтобы рискнуть.

Воздух между нами кажется густым, напряженным. Я остро ощущаю разделяющее нас расстояние и понимаю, что его должно быть больше, и я должна держаться на некотором расстоянии от того, что это... такое.

— Вполне в его духе, ведь в большинстве его работ есть элемент риска, — говорю я, пытаясь вести разговор нейтрально. На безопасной почве. — «Обращение святого Павла» и «Призвание святого Матфея» демонстрируют, что для рождения новой личности нужно отказаться от старой.

— То есть для преображения требуется насилие? — Он приподнимает бровь, и я вижу на его губах едва заметную ухмылку — выражение, которое я не совсем понимаю.

— Думаю, это требует жертвы. — Я указываю на картину. — Павел не может оставаться Савлом. Он не может сохранить свою уверенность, свою правоту, своё представление о том, кто он такой. Всё это должно умереть, чтобы он стал тем, кем ему суждено стать.

— То есть, чтобы стать кем-то другим, нужно полностью избавиться от себя прежнего. — Его голос спокоен, но за этим спокойствием скрывается какая-то эмоция, которую я не могу расшифровать, потому что недостаточно хорошо его знаю.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Его лицо непроницаемо, но я понимаю, что даже в тусклом свете наконец могу разглядеть цвет его глаз. Они светло-голубые, ледяные, пронзительные. Я почти с облегчением отмечаю, что в данный момент они не устремлены на меня... быть в центре его внимания невыносимо.

— Думаю, — медленно говорю я, — некоторые вещи нельзя изменить по-хорошему. Иногда нужно сжечь всё дотла, чтобы потом можно было построить заново.

— Мара?

Голос Энни прорезает этот момент, как удар ножа. Я оборачиваюсь и вижу, что она направляется к нам... Только, как я понимаю, это не мы. Мои последние слова были произнесены в пустоту. Александр исчез.

Я уже собираюсь оглянуться в поисках него, когда понимаю, что Энни выглядит бледной, и всё остальное вылетает у меня из головы.

— Эй. — Я немедленно подхожу к Энни, беспокойство пересиливает всё остальное. — Ты в порядке?

— Я в порядке, просто... — Она поджимает губы. — Кажется, я перестаралась. У меня немного кружится голова.

— Нам пора. — Я беру её за руку, чтобы поддержать. — Мы скажем водителю, чтобы возвращался...

— Нет, не надо. — Она сжимает мою руку. — Мара, ты уже несколько месяцев хотела увидеть эту выставку. Я не собираюсь портить тебе её.

— Ты ничего не испортишь...

— Останься. — Её голос звучит твёрдо, несмотря на бледность. — Пожалуйста. Наслаждайся. Я попрошу водителя отвезти меня обратно, а ты можешь не торопиться. Я пришлю его за тобой, дам тебе номер, чтобы ты могла сообщить ему, когда тебя нужно будет забрать.

— Энни...

— Я серьёзно. — Она уже достаёт телефон. — Мне ужасно неловко, что я притащила тебя сюда, а теперь сваливаю. По крайней мере, ты могла бы досмотреть всё до конца.

Я оглядываюсь в поисках Александра, но он бесследно исчез — растворился в тени между картинами, как будто его там и не было.

Может, оно и к лучшему, говорю я себе. Из такой связи ничего хорошего не выйдет. Я не собираюсь бросать Энни ради интрижки, каким бы горячим ни был этот парень и каким бы страстным ни был секс. Я не шутила, когда говорила, что не хочу думать о том, чтобы поддерживать отношения на расстоянии. Что бы это ни было, это никуда не приведёт.

Десять минут спустя я благополучно усаживаю Энни в машину, несмотря на её настойчивые просьбы остаться. Я возвращаюсь в выставочный зал, стараясь не волноваться за неё. Какой смысл оставаться, если я не могу сосредоточиться ни на чём другом? Она пообещала немедленно позвонить своему врачу. Я правда ничего не могу сделать, тем более что, как она твердила, пока мы шли к машине, она просто хочет пойти домой и вздремнуть.

— С твоей подругой всё в порядке?

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности и оборачиваюсь, чувствуя, как по коже пробегает то самое электризующее ощущение.

— С ней всё в порядке. Она беременна... просто немного переусердствовала. — Я тяжело сглатываю, пытаясь не обращать внимания на охватившие меня чувства. — Я думала, ты ушёл.

— Я хотел дать тебе побыть одной. — Он подходит и снова встаёт рядом со мной. — Но я надеялся, что ты останешься.

Искренность в его голосе застаёт меня врасплох. Он говорит искренне — это не притворство и не игра. Простое признание в желании.

— Почему? — Вопрос срывается с моих губ раньше, чем я успеваю его остановить.

— Потому что я хотел бы пройти с тобой до конца выставки. — Он слегка наклоняет голову. — Если ты не против. Мне интересно узнать твоё мнение.

Всё во мне кричит о том, что это плохая идея. Что каждая минута, проведённая с этим мужчиной, — это пытка и искушение, которое мне не нужно.

Но вместо этого я слышу, как говорю:

— Хорошо.

Он улыбается, и его лицо смягчается. Он выглядит моложе, немного уязвимым, и я чувствую, что смягчаюсь по отношению к нему.

Мы молча переходим к следующей картине — «Положение во гроб».

— А как бы ты описала эту картину? — Спрашивает он, и мне кажется, что я слышу неподдельное любопытство в его голосе. Я не могу устоять перед искушением, когда кто-то просит меня объяснить ему историю искусства, это как кошачья мята для меня.

— Это о тяжести, о физической реальности смерти. Посмотри, как напрягаются фигуры, удерживая тело Христа, как будто он слишком тяжёлый.

— В своих картинах он уделяет много внимания телу, воплощая даже самые трансцендентные моменты в материальном мире, — говорит Александр. По моей коже бегут мурашки, сердце бешено колотится от ощущения настоящей связи... не только из-за нашего физического влечения, но и из-за самого важного в моей жизни.

— Здесь божественное не кажется чем-то неосязаемым, — продолжает он. — Оно ощущается физически. Реальным. Человеческим.

— Я думаю, что наши человеческие проявления — самые священные. — Я слегка пожимаю плечами. — Когда мы остаёмся самими собой и не притворяемся ради других. Когда мы присутствуем в моменте, даже в горе или печали.

Что-то меняется в его выражении лица. Я чувствую на себе его взгляд, в котором тоже есть какая-то тяжесть. Кровь в моих жилах бурлит, горячая и требовательная. У меня перехватывает дыхание, когда мы проходим дальше по выставке и он почти задевает меня, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я могла представить, что он это сделал.

Пока мы рассматриваем картины, разговор течёт так непринуждённо, будто мы знакомы много лет и говорим на одном языке. Я не разговаривала с мужчиной на таком личном уровне… Боже, даже не помню, сколько времени прошло. Я не хочу, чтобы это заканчивалось, и это меня пугает.

Когда мы доходим до конца, он смотрит на меня.

— Можно угостить вас кофе, Мара Уинслоу? — Спрашивает он с лёгкой улыбкой в уголках рта. — На втором этаже есть кафе. Кофе ужасный, но вид на внутренний двор того стоит.

Я не могу сдержать смех.

— Ты спонсируешь музей и признаешь, что кофе тут ужасный?

— Я делаю пожертвования, потому что люблю искусство, а не потому, что питаю иллюзии по поводу качества кофе в музейном кафе. — Он жестом указывает на выход. — Ну что, пойдём?