М. Джеймс – Клятва дьявола (страница 57)

— Выведите её, — говорит Илья охранникам по-английски. — Держите её в коридоре, прямо за дверью. Пока не отпускайте.

Охранники подходят ближе к Светлане, и после секундного сопротивления она позволяет вывести себя из кабинета. Но на прощание она оглядывается на меня, и ненависть в её глазах такая сильная, что я вздрагиваю.

Дверь за ними закрывается, и в кабинете остаёмся только мы с Ильёй. Тишина оглушает.

— Дай-ка я осмотрю твою руку, — говорит он, и теперь его голос звучит совсем по-другому. Он звучит почти... нежно. Обеспокоенно.

Я качаю головой, всё ещё прижимая руку к груди.

— Всё в порядке.

— Не в порядке. У тебя кровь. Дай-ка я посмотрю.

Он приближается ко мне, и я инстинктивно отступаю, но деваться некуда. Я спотыкаюсь о стул, едва не падая, и он останавливается прямо передо мной, осторожно берет меня за руку и рассматривает полукруглые следы от ногтей Светланы на моей коже.

Его прикосновение нежное, несмотря на ярость, которую я всё ещё вижу в его глазах. Он осторожно проводит по следам, и я вижу, как сжимаются его челюсти.

— Прости, — тихо говорит он. — Я должен был убедиться, что она не пройдёт мимо охраны.

— Ты должен был сказать, что у тебя есть невеста! — Слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю их остановить. — Ты ни разу не упомянул, что она у тебя есть. — Теперь мне ещё больше стыдно, чем раньше. Мало того, что я позволила своему преследователю трахнуть меня, что я приползла к нему, отсосала у него... всё это унизило меня до такой степени, что я и представить себе не могла, что позволю... или что меня это возбудит. Но я никогда, не была причиной измены.

— Была. Прошедшее время. И если тебе станет легче, то я так и не сделал официального предложения, но ты это уже слышала. — Он всё ещё осматривает мою руку, нежно касаясь кожи пальцами. — Я с ней порвал. Это была договорённость, не более того. Удобство.

— Удобство. — Я безрадостно смеюсь. — Может, и я тоже? Ещё одно удобство? Ещё одна договорённость?

— Нет. — Он поднимает на меня взгляд, и от напряжения в его глазах у меня перехватывает дыхание. — Ты совсем не похожа на неё. Ты ни на кого не похожа.

— Кто же я тогда? — Слова выходят надтреснутыми, голос срывается из-за боли в горле.

— Моя. — Это слово простое, абсолютное. — Ты моя, Мара. Других женщин нет. Других женщин не будет. Больше никого не будет в моей постели, никого не будет в моей жизни. Только ты.

Притяжательность в его голосе должна пугать меня. Но в то же время она вызывает и другие чувства, которые я не хочу признавать. Это... приятно. Это то, чего я всегда хотела.

Быть понятой, принятой, желанной, любимой всем сердцем и без остатка.

Может быть, это и есть любовь. Может быть, я всегда хотела, чтобы мной владели, просто не осознавала этого.

— Я не просила об этом, — шепчу я. — Я не просила, чтобы ты был моим.

— Я знаю. — Его рука скользит с моей руки на лицо, он обхватывает мою щёку. — Но ты всё равно моя.

Его губы обрушиваются на мои, жаркие, страстные и решительные. Это то удовольствие, которое он мне обещал, это…

Я не могу думать. Не могу дышать. Его язык раздвигает мои губы, проникает в рот, требуя, чтобы я сдалась. И я выгибаюсь ему навстречу, из моего саднящего горла вырывается стон, боль приятна, потому что теперь я знаю, что боль с Ильёй никогда не приходит без удовольствия.

Я начинаю ему доверять. Это глупо и безрассудно, и это может разрушить мою жизнь, но прямо сейчас, когда моя киска мокрая, а во рту всё ещё чувствуется вкус его спермы, мне, чёрт возьми, всё равно.

Он может разрушить меня, но только если заставит меня кончить.

Он слегка отстраняется и прижимается лбом к моему лбу.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что поняла. То, что только что произошло... как Светлана пришла сюда, трогала тебя, причиняла тебе боль, больше никогда не повторится. Ты под моей защитой. Никто тебя не тронет. Никто не причинит тебе вреда. Никто.

— Кроме тебя, — тихо говорю я.

Он на мгновение замолкает.

— Кроме меня.

Он снова целует меня, на этот раз настойчивее, требовательнее. Его руки скользят на мою талию, притягивая меня к себе, и я чувствую, как он возбуждён, как его тело отзывается на моё. Он снова твёрдый, толстый и длинный, он прижимается к моему животу, пока я пожираю его рот, не в силах насытиться.

— Мне нужно, чтобы ты знала, — рычит он мне в губы, — что ты у меня одна и больше никого нет и никогда не будет. Мне нужно, чтобы ты поняла, что ты для меня значишь.

Он разворачивает меня, прижимает к столу, и я должна бы возразить. Надо сказать ему, чтобы он остановился, что это не то, чего я хочу, что я не готова к этому.

Но я ничего этого не говорю. Потому что всё это будет ложью.

Я так сильно хочу, чтобы он меня трахнул, что это почти физическая боль. Как будто я умру, если он не войдёт в меня.

Мне всё равно, что будет дальше. Мне нужно, чтобы он меня трахнул.

Его руки скользят к поясу моих леггинсов, и когда он начинает спускать их с моих бёдер, я не сопротивляюсь. Я позволяю ему это делать и ненавижу себя за это, но ничего не могу с собой поделать.

— Она всё ещё там, — говорю я дрожащим голосом. — Светлана. Она прямо за дверью.

— Я знаю. — Он наклоняет меня над столом, сбрасывает бумаги и папки на пол, освобождая место на холодном твёрдом дереве. Его рука крепко сжимает меня между лопатками, пока он стягивает с меня леггинсы. — Подними ноги, Мара.

Я подчиняюсь, едва сдерживаясь от того, как сильно я его хочу. Он снимает с меня леггинсы и свитер, затем трусики, его кулак сжимается сзади на кружевном бюстгальтере, прежде чем он отдёргивает руку назад, разрывая его и стягивая сначала с одного плеча, а затем с другого. Я полностью обнажена, мои груди прижаты к деревянной поверхности стола, его рука удерживает меня, когда он стоит между моих раздвинутых бёдер позади меня, всё ещё полностью одетый, за исключением обнажённого члена.

— Я имею в виду, что хочу чтобы она слышала, — грубо говорит он. — Это её наказание, котёнок. Она поймёт, что теперь ты моя. Что пути назад нет. Я хочу, чтобы ты кричала, Мара. Я не дам тебе кончить, пока ты не застонешь для меня, пока не начнёшь умолять меня. Пока она не услышит, как я тебя трахаю.

Я чувствую, как широкая головка его члена прижимается к моему влажному входу, и он стонет.

— Боже, ты такая мокрая. Я заставлю тебя сосать мой член каждый гребаный день, если от этого ты будешь такой мокрой. Я отнесу тебя в постель и буду ласкать твою киску, пока ты не кончишь, девочка моя. — С этими словами он входит в меня, грубо, собственнически, и я задыхаюсь от нахлынувших ощущений. Это слишком, слишком интенсивно, слишком ошеломляюще. Но именно этого какая-то тёмная часть меня жаждала с тех пор, как я впервые его увидела.

Он задаёт бешеный ритм, его руки сжимают мои бёдра так сильно, что на них остаются синяки, и я слышу, как издаю звуки, которых никогда раньше не издавала, — отчаянные, страстные стоны, от которых моё лицо пылает от стыда, а живот сжимается от унижения, но от этого я становлюсь ещё более влажной, а громкие, пошлые звуки, которые я издаю, когда он снова и снова врывается в меня, становятся всё громче.

— Громче, — рычит Илья, снова врываясь в меня, ещё жёстче. — Кричи для меня, котёнок.

Завтра будет больно... чёрт, может, через несколько минут. Он слишком большой, слишком толстый, и, как бы я ни была возбуждена, после этого мне будет больно ходить. Но мне всё равно. Это так чертовски приятно, так мучительно возбуждающе, и если бы он только коснулся моего клитора, если бы только дал мне почувствовать трение там, где я больше всего в этом нуждаюсь...

— Скажи это, — требует он грубым голосом. — Скажи, кому ты принадлежишь.

Я качаю головой, всё ещё пытаясь сопротивляться, сохранить хоть что-то от себя, что ещё не принадлежит ему. Моё лицо пылает, когда я думаю о Светлане, которая стоит снаружи, между охранниками, и слушает. Я ненавижу себя за то, что это ещё больше распаляет меня, за вспышку собственничества, которая разгорается во мне при мысли о том, что она слышит, как Илья заявляет на меня права. Я представляю, как он трахает меня на публике, на глазах у своих охранников, на глазах у всех своих людей, показывая им, ради кого он всё это затеял. Моя киска сжимается вокруг него, по спине пробегает жар, и я издаю протяжный стон.

— Мара... — в его голосе звучит предупреждение, когда он снова входит в меня, и я качаю головой, а его рука скользит с моих плеч на шею.

Он замедляется, растягивая каждый толчок, усиливая удовольствие почти до боли. Я отчаянно хочу разрядки, чего угодно, что положит конец этой изысканной пытке. Я издаю ещё один прерывистый стон, когда он входит только кончиком, трахая меня только неглубокими движениями, от которых по моему телу рикошетом пробегают волны удовольствия, а мой клитор так набух, что я чувствую, как он трётся о мои половые губки. Я наклоняю бёдра вперёд, пытаясь прижаться к столу, но Илья хватает меня за бёдра, крепко удерживая на месте.

— Скажи это, Мара. Скажи мне, кому ты принадлежишь.

— Нет, — выдыхаю я, но это больше похоже на мольбу, чем на отказ.

Он продолжает в том же медленном, мучительном ритме, его член входит в меня и выходит из меня медленными движениями, которые, я знаю, должны быть для него таким же болезненно-блаженным наслаждением, как и для меня. В глазах у меня темнеет, я сжимаю руками стол и издаю ещё один прерывистый стон.