М. Джеймс – Клятва дьявола (страница 49)
— Я хочу уйти, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Я хочу домой.
— Ты не можешь. Пока нет.
— Ты не можешь держать меня здесь против моей воли. Это незаконно. Это...
Он смеётся — мрачным, глубоким, скрипучим звуком.
— Мара, я столько всего сделал противозаконного, что не смог бы сосчитать, даже если бы мы стояли здесь часами. Для меня это не имеет значения.
— Я никогда этого не пойму. Я никогда не смирюсь...
— Смиришься. — Он ставит чашку с кофе и подходит ближе, а я отступаю, пока не упираюсь в столешницу. — Ты поймёшь, что твоё место здесь. Со мной. Под моей защитой. В моём доме.
— Это не мой дом.
— Будет твоим.
Уверенность в его голосе пугает меня. Не потому, что я думаю, что он ошибается, а потому, что боюсь, что он может оказаться прав. Отчасти я даже могу себе это представить. Я почти вижу ту версию реальности, в которой всё это имеет смысл, где моё место здесь, где мой дом.
Это пугает меня больше всего на свете.
— Я этого не сделаю, — в отчаянии бросаю я. — Я не надену эту одежду, я не приму твою щедрость, твою защиту или как ты там это называешь. Я не...
Он протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо, и я вздрагиваю, когда его пальцы касаются моей щеки.
— В конце концов ты перестанешь сопротивляться. Ты поймёшь, что я тебе не враг, Мара. Я единственный человек в мире, который видит тебя такой, какая ты есть.
Я отталкиваю его, отодвигаюсь подальше и снова дрожу всем телом.
— Держись от меня подальше.
— Я не могу этого сделать. Теперь ты в моём доме.
— Тогда я останусь в комнате для гостей. Я закрою дверь. Я...
— Замок не помешает мне войти, если я захочу. — Он говорит это небрежно, как будто это вообще не имеет значения. — Но я этого не сделаю. Только если ты сама меня об этом не попросишь.
— Я никогда не попрошу тебя об этом.
— Посмотрим.
От уверенности в его голосе мне хочется закричать. Или заплакать. Или и то, и другое. Вместо этого я разворачиваюсь и ухожу, оставив нетронутый кофе, оставив его стоять на своей идеальной кухне с идеальным видом и идеальной уверенностью в том, что я в конце концов сломаюсь.
Я не сломаюсь. Я не доставлю ему такого удовольствия.
Больше никогда.
Остаток утра я провожу, исследуя пентхаус, стараясь не попадаться на глаза Илье и пытаясь найти выход. Входная дверь заперта на какую-то электронную систему, принцип работы которой мне непонятен. Окна не открываются — по крайней мере, те, к которым у меня есть доступ. Он упоминал бассейн и джакузи, но они находятся на крыше высотки. Единственный выход — прыгнуть и разбиться насмерть, но я пока не готова.
Осознание этого должно было бы повергнуть меня в панику, но вместо этого я чувствую странное оцепенение. Теперь это моя реальность. Этот пентхаус, этот мужчина, эта безвыходная ситуация. Я могу бороться с этим, могу злиться, но это ничего не изменит.
Я здесь и не могу уйти.
И какая-то часть меня — та больная, извращённая часть, которая поцеловала его прошлой ночью, хочет знать, каково это — перестать сопротивляться. Поддаться тому, что происходит между нами, позволить ему заботиться обо мне, как он и обещал.
Какая-то часть меня хочет, чтобы он меня не отпускал.
Чтобы я не была его пленницей.
Чтобы он не преследовал меня.
Чтобы это не была самая дерьмовая ситуация в моей жизни.
И я ненавижу себя за это.
ГЛАВА 20
ИЛЬЯ
Терпение никогда не было моей сильной стороной. Я построил свою империю, беря то, что хотел, и тогда, когда хотел. В моём мире нерешительность — одна из многих слабостей, которые могут быть у человека, а слабость — это смерть. Но, наблюдая за тем, как Мара мечется по моему пентхаусу, словно зверь в клетке, я обнаруживаю в себе запас терпения, о существовании которого даже не подозревал.
Она великолепна, когда злится. Её прежняя сдержанность сменилась чем-то более необузданным — это отражается и на её внешнем виде, который стал ещё более неопрятным, чем когда-либо. Она носит одни и те же леггинсы и свитера, отказываясь примерять большую часть роскошного гардероба, который я для неё подобрал, а тени под её глазами говорят о том, что она плохо спит. Её руки то сжимаются, то разжимаются, словно она представляет, как душит меня.
Наверное, мне стоило бы беспокоиться. Но вместо этого я нахожу это возбуждающим.
Она не знает, как часто я за ней наблюдаю. Чаще всего из своего кабинета, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы видеть, что происходит в пентхаусе, пока я просматриваю контракты и документы, но при этом не могу оторвать от неё глаз.
Прошло три дня с тех пор, как я привёл её сюда, и она до сих пор не позволяет мне к себе прикоснуться. Это сводит меня с ума, но каждый раз, когда я пытаюсь подобраться к ней, она меня отталкивает. И я не буду её принуждать.
Она поцеловала меня в ту первую ночь. Я хочу, чтобы это повторилось. Я хочу, чтобы она не могла сопротивляться своим чувствам ко мне, не могла их отрицать.
Я не хочу, чтобы она сдалась из-за того, что сломлена. Я хочу, чтобы она сдалась, потому что понимает, что принадлежит мне, и смирилась с неизбежностью того, что принадлежит мне не только телом, но и душой.
Я не хочу её ломать. Я хочу подчинить её, изменить, сделать из неё ту женщину, которой, как я знаю, она может стать, — женщину, которая сможет быть рядом со мной, которая сможет разделить мою тьму. Женщину, в которой уже живёт тьма и ждёт, когда её освободят.
Мой телефон вибрирует от входящего звонка.
— Что происходит? — Тихо спрашиваю я.
— Сергей притих, — сообщает Казимир. — Он отозвал своих людей и перестал задавать вопросы о девушке. Либо он сдался, либо что-то замышляет.
— Он что-то замышляет. — Я откидываюсь на спинку стула, продолжая наблюдать за Марой через щель в двери. Она взяла с полки книгу и листает её, не читая. — Скорее всего, он нанесёт удар, когда мы меньше всего этого ожидаем. Нам нужно быть на шаг впереди него, если получится. Продолжайте следить за ним. Докладывай мне о каждом его шаге. Я хочу постоянно быть в курсе.
— Если он поймёт, что ты за ним следишь, это может привести к войне, — сухо говорит Казимир. — Ты правда готов развязать войну из-за женщины?
Этот вопрос меня раздражает, но Казимир заслужил право его задать.
— Я готов развязать войну из-за этой женщины.
Он на мгновение замолкает. Затем:
— Люди задают вопросы о том, почему ты до сих пор в Нью-Йорке и не означает ли это перемены в организации. Они уже давно не получали чётких указаний.
Я сжимаю зубы, раздражение нарастает.
— Скажи им, что это ничего не меняет. Дела идут как обычно. Моя личная жизнь — это моё личное дело. Когда мне понадобится, чтобы они сделали что-то другое, я дам им другие указания.
— Понял. — Он не в восторге от этой идеи, но соглашается. — Я буду держать тебя в курсе передвижений Сергея.
Он кладёт трубку, а я опускаю телефон и снова обращаю внимание на Мару. Она отложила книгу и теперь стоит у окна, глядя на город. Отсюда я вижу её профиль, изящную линию шеи, напряженные плечи. Она смотрит на горизонт, словно там можно найти ответы на все вопросы, но я хочу, чтобы она нашла их здесь.
Я хочу подойти к ней, обнять сзади, прижаться губами к её изящной шее, почувствовать, как её тело расслабляется в моих объятиях. Но я этого не делаю. Пока нет. Ей нужно время, чтобы всё обдумать, привыкнуть, смириться с новой реальностью.
И мне нужно разобраться с незавершёнными делами в моей жизни, которые всё ещё нужно уладить.
Словно вызванный моими мыслями, мой телефон звонит снова. На этот раз имя на экране заставляет меня сжать челюсти.
Я подумываю не отвечать, но это только отсрочило бы неизбежное. Лучше разобраться с этим сейчас, начистоту и окончательно. У нас с ней больше нет никаких шансов на что-либо. И последнее, что мне нужно, — это чтобы она каким-то образом встала между мной и Марой. Мне нужно было покончить с этим до того, как я официально переспал с Марой. Сейчас самое подходящее время.
Я беру трубку, не сводя глаз с Мары.
— Светлана.
— Илья. — Её голос звучит теплее, чем обычно, с лёгким мурлыканьем, которое она издаёт, когда чего-то хочет. — Я пыталась до тебя дозвониться. Где ты был?