М. Джеймс – Клятва дьявола (страница 34)

— Я беру, — говорит мистер Валенсия через некоторое время. — Вы можете доставить картину в нашу квартиру в Трайбеке?

— Конечно. Давайте я займусь оформлением документов.

Мы подходим к моему столу, и я открываю договор купли-продажи. Мы обсуждаем условия оплаты, сроки доставки, страховку. На какое-то мгновение всё становится как прежде, и я чувствую, как расслабляется моё тело. Когда через сорок пять минут он уходит, я продала картину за шестьдесят пять тысяч долларов и испытываю небольшое чувство удовлетворения, которое почти возвращает меня к нормальной жизни.

Остаток дня пролетает незаметно. Я дорабатываю макет для выставки, договариваюсь с оформителями о размещении картин, отвечаю на электронные письма коллекционеров, художников и критиков. Я обедаю за рабочим столом — ем салат, который почти не чувствую на вкус, и весь день провожу на телефоне с капризной клиенткой, которая хочет вернуть картину, потому что она «не сочетается с её новым ковром».

При этом я постоянно настороже. Каждый раз, когда открывается дверь галереи, я напрягаюсь. Каждый раз, когда я вижу на улице темноволосого мужчину, у меня учащается пульс. Каждый раз, когда звонит мой телефон, я жду новую фотографию, новое сообщение, новое доказательство того, что за мной следят.

К пяти часам я уже без сил. Клэр уходит в половине шестого, а я остаюсь, чтобы подольше насладиться ощущением нормальной жизни. Здесь я чувствую себя в большей безопасности, чем в своей квартире. Если не считать первых подарков, которые были более продуманными и менее кровавыми, моё рабочее место почти не трогали.

Я работаю над текстом для шоу, переписывая один и тот же абзац до тех пор, пока слова не теряют всякий смысл. Я раскладываю по папкам файлы, которые не нуждаются в сортировке. Навожу порядок на столе, поливаю растения — делаю всё, чтобы не идти домой. К восьми часам в галерее темно, не считая дежурного освещения и света настольной лампы. На улице становится тише, поток посетителей редеет, люди идут ужинать, домой или туда, куда обычно ходят обычные люди, когда не прячутся от сталкеров.

Наконец я заставляю себя начать собираться. Я проверяю кассу — сегодня у нас было всего две продажи: Пикассо и небольшая репродукция, которую Клэр продала туристу. Я подшиваю документы, выключаю компьютер и по очереди гашу свет.

Ночью галерея выглядит по-другому. Картины отбрасывают на стены причудливые тени, а свет уличных фонарей, проникающий через окна, заливает бетонный пол маслянистым сиянием. Кажется, что все звуки усиливаются: гудение холодильника в подсобке, отдалённый вой сирены, эхо моих собственных шагов в пустом помещении.

У меня паранойя. Но я не могу избавиться от ощущения, что я не одна, что кто-то наблюдает за мной даже сейчас.

Я думаю о Дэниеле, чьё лицо изуродовано из-за того, что он меня поцеловал. О Ричарде Максвелле, у которого теперь нет руки, потому что он схватил меня. О сообщении: «Ты моя».

Что это за человек такой? Что за чудовище причиняет боль людям за то, что они тронули кого-то, кого он считает своей собственностью?

Я беру пальто из подсобки и достаю из сумки ключи. Мои руки слегка дрожат, когда я включаю сигнализацию, а затем проскальзываю через парадную дверь и закрываю её за собой.

На улице тихо. На другой стороне улицы припаркована машина, но я не вижу, есть ли кто-нибудь внутри. Мужчина выгуливает собаку в полуквартале от нас. Обычный городской пейзаж кажется угрожающим, и я чувствую, как мой желудок сжимается от дурного предчувствия. Раньше я никогда не испытывала такого страха. Как будто кто-то прятался в тени, наблюдал за мной и выжидал.

Я возилась с ключами, пытаясь вставить нужный в замок, когда слева от меня раздался голос, низкий и с сильным русским акцентом, который я узнаю.

— Тебе понравились подарки?

Я застыла. Все мышцы в моём теле напряглись, дыхание перехватило. Ключи выскользнули из пальцев и с грохотом упали на тротуар.

Я узнаю этот голос.

Я оборачиваюсь.

Он стоит в дверях здания рядом с галереей, наполовину скрытый тенью. Я вижу его силуэт — высокий, с рельефным торсом, руки в карманах дорогого на вид пальто. Но я не вижу его лица.

— Кто... — мой голос звучит шёпотом. Я пытаюсь снова. — Кто ты такой?

Он делает шаг вперёд, не совсем на свет, но достаточно близко, чтобы я могла его рассмотреть. Тёмные волосы. Волевой подбородок. Телосложение такое же, как у мужчины из Бостона, такая же манера держаться — уверенная и опасная.

— Ты знаешь, кто я. — Его голос спокоен, почти непринуждён. — Ты меня искала.

Моё сердце колотится так сильно, что я едва слышу его из-за шума крови в ушах. Я говорю первое, что приходит в голову. Мысли в голове мелькают, пока я смотрю на Александра Волкова... И.С... стоящего в метре от меня.

— Ты отрезал человеку руку.

Это не вопрос. Это обвинение, и мой голос дрожит, когда я произношу эти слова, которые срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить.

Он делает ещё один шаг вперёд, и теперь я могу разглядеть его лицо в свете, падающем из окна галереи. Это он. Александр Волков. Человек, о котором я не могла перестать думать после Бостона, почти признав в нём, что он И.С., и что он совершал эти ужасные поступки, чтобы привлечь моё внимание.

Он улыбается, и его лицо едва различимо в полумраке.

— Я хотел отрубить ему голову. — Его тон спокоен, как будто мы обсуждаем погоду. — Я просто проявлял сдержанность.

От его небрежного тона у меня кровь стынет в жилах.

— Ты с ума сошёл.

— Да. — Он подходит ещё ближе, и я пячусь, пока не упираюсь в дверь галереи. Ключи всё ещё лежат на полу у моих ног. Я хочу поднять их, но боюсь отвести взгляд от этого человека. — Я схожу с ума по тебе. Я схожу с ума с тех пор, как мы увиделись в Бостоне.

— Держись от меня подальше. — Теперь мой голос звучит увереннее, страх пульсирует в моей крови, и тонкая ниточка гнева — гнева из-за беспокойства, которое он мне причинил, из-за помех в моей повседневной жизни, переплетается с этим. — Я закричу. Я вызову полицию.

— Полиция тебе не поможет. Ты уже знаешь это. — Теперь он достаточно близко, и я чувствую тёплый, древесный аромат его одеколона в холодном воздухе. — И ты не будешь кричать.

Я с трудом сглатываю, по телу пробегает лёгкая дрожь.

— Ты не знаешь, что я сделаю.

— Я знаю о тебе всё, Мара. — От того, как он произносит моё имя, по коже бегут мурашки, а в крови разливаются страх и странное, возбуждающее тепло. — Я знаю, что ты пьёшь чёрный кофе, разве что иногда добавляешь что-нибудь. Я знаю, что ты бегаешь каждое утро в шесть. Я знаю твой маршрут через Центральный парк. Я знаю, что ты пьёшь вино, слишком много работаешь и рисуешь по вечерам, когда тебе трудно уснуть. Я знаю, как ты выглядишь во сне. — Его голос понижается на октаву, обволакивая меня, как дым. — Я знаю, как изгибается твоя спина и какое у тебя лицо, когда ты кончаешь.

От последней фразы у меня подгибаются колени, и меня охватывает тепло, хотя пальцы онемели от холода.

— Ты был в моей квартире.

Я должна кричать или бежать. Что угодно, лишь бы не стоять здесь, зажатая между ним и дверью, дрожащая от страха и какого-то болезненного возбуждения, которое сковывает меня сильнее, чем ужас.

— Чего ты хочешь? — Мой голос дрожит.

Он выходит на свет, и теперь я могу его хорошо разглядеть. Он точно такой же, каким я его помню, — невероятно красивый, и это кажется почти несправедливым, почти жестоким, потому что от одного его вида во мне вспыхивает желание. Его ледяные глаза прикованы к моим, и я чувствую это напряжение, эту жажду, этот голод в его взгляде, взывающий к чему-то тёмному и первобытному во мне.

Но сейчас в его лице есть что-то ещё, чего я не видела в Бостоне. Что-то хищное, собственническое и совершенно неуравновешенное.

— Ты мне нужна, — просто говорит он. — Ты нужна мне с того самого момента, как я увидел тебя на той подъездной дорожке.

У меня перехватывает дыхание, воздух между нами звенит.

— Ты псих.

— Да. — Он не отрицает этого, не пытается оправдаться. — Но ты и так это знала, не так ли? Ты почувствовала это в Бостоне. Ты не удивилась, когда я последовал за тобой сюда. Не удивилась. И ты ненавидишь меня не так сильно, как хотела бы. Не так сильно, как, по твоему мнению, должна ненавидеть.

Он прав. В Бостоне я действительно почувствовала что-то тёмное в его характере, что заставило меня отказаться от мысли о том, что между нами может быть что-то большее, чем просто деловые отношения. Но это... это совсем другое. Это настоящее насилие, настоящие последствия. Настоящий страх.

— Я этого не хочу. — Мой голос дрожит, в нём уже нет прежней уверенности. — Ты мне не нужен.

Он двигается так быстро, что я не успеваю среагировать. Внезапно он оказывается прямо передо мной, его руки по обе стороны от моей головы, ладони упираются в дверь, не давая мне пошевелиться. Он не прикасается ко мне, но ему и не нужно. Его тело так близко, что я чувствую его жар, вижу, как вздымается и опускается его грудь с каждым вздохом.

— Не ври мне, — говорит он низким и опасным голосом. — Я всегда узнаю, если ты солжёшь.

Меня трясёт, всё тело дрожит. Я не могу пошевелиться, не могу думать, не могу ничего делать, кроме как смотреть на него и пытаться вспомнить, как дышать. Его присутствие всепоглощающее, мощное, от его напора у меня подкашиваются колени. Я одновременно хочу, чтобы он исчез, и хочу, чтобы он был ближе, прижимался ко мне, чтобы его тело касалось моего так, как я себе представляла до сих пор.