М. Джеймс – Клятва дьявола (страница 32)

Я и раньше побеждал мужчин. Это часть моего бизнеса. Но я всегда делал это целенаправленно. Это всегда было холодно и расчётливо. Даже когда я пытал мужчин, этого было достаточно, чтобы отправить сообщение, но не настолько, чтобы потерять контроль.

Это другое дело.

Это личное.

Каждый удар ощущается как освобождение, ярость выплёскивается через мои кулаки, когда я превращаю его лицо в кусок мяса. Я бью его до тех пор, пока костяшки пальцев не разбиваются в кровь, а его лицо не становится неузнаваемым, пока он не перестаёт сопротивляться и не приваливается к стене переулка, всё ещё дыша, но с трудом.

Я знаю, что мне нужно остановиться. Но мне кажется, что этого недостаточно. Мне кажется, что этого никогда не будет достаточно. Я мог бы превратить в месиво любого, кто хоть раз к ней прикоснулся, но всё равно хотел бы большего.

Я хватаю его за челюсть, заставляя сфокусировать на мне опухшие глаза. Кровь хлещет из его носа, изо рта, из рваных ран вокруг глаз и на лице. Он издаёт беспомощный, умоляющий, сдавленный звук, и меня охватывает отвращение, смешивающееся с пульсирующим гневом.

— Назови её имя, — рычу я.

Он смотрит на меня так, словно не понимает. Его глаза расфокусированы, белки покраснели, он, вероятно, пытается понять, что с ним происходит и почему.

Я сильнее сжимаю его челюсть.

— Скажи... Её. Имя.

На его прежде красивом лице появляется понимание.

— М-Мара, — с трудом выговаривает он, и её имя невнятно выходит из разбитых губ.

— Хорошо. — Я наклоняюсь ближе, чтобы он видел моё лицо и запомнил этот момент на всю жизнь. — Ты больше никогда её не увидишь. Никогда с ней не заговоришь. Никогда о ней не вспомнишь. Если я узнаю, что ты пытался с ней связаться, если я узнаю, что ты хоть раз назвал её имя кому-то ещё, я вернусь и закончу начатое. Ты понял?

Он кивает или пытается кивнуть. Трудно сказать, когда его голова вот так мотается из стороны в сторону.

Я достаю одноразовый телефон и делаю фото. Вспышка освещает его изуродованное лицо, и я испытываю мрачное удовлетворение, глядя на доказательства того, что я сделал. Что я сделаю с каждым, кто к ней прикоснётся.

Я отпускаю его, и он падает в мусор и мочу, которыми залит угол переулка. Он издаёт тихий беспомощный звук, но я не оборачиваюсь и ухожу.

По мере того как я удаляюсь от него, а на моих костяшках пальцев высыхает кровь этого человека, в груди нарастает тревога.

Я иду быстро. Может быть, даже слишком быстро. Но я не могу позволить кому-то ещё прикасаться к ней. Одного поцелуя было достаточно, но если бы он пошёл дальше... если бы она позволила ему пойти дальше... Его член отправился бы в мусорный бак, валяющийся сегодня в переулке, и я бы сделал с ним что-нибудь похуже, чем просто избил бы до полусмерти.

Я должен заявить на неё права, пока ситуация не вышла из-под контроля. Она явно ещё не понимает, но пора бы ей это осознать.

Когда я наконец возвращаюсь в пентхаус, мне не спится.

В спальне Мары темно, и я испытываю укол разочарования. Я наливаю себе стакан водки и расхаживаю по комнате, размышляя, стоит ли дождаться утра, чтобы отправить ей фото. Но мне нужно, чтобы она увидела.

Мне нужно, чтобы она увидела, что она моя.

Я достаю телефон и отправляю фото, прежде чем успеваю себя остановить. Я жду, стоя у окна, выходящего на её спальню, и вижу слабый отблеск света — она открывает сообщение.

Я не вижу её реакции, и это ещё больше меня расстраивает. Она в ужасе? В восторге? Ей противно? Я хочу знать... мне нужно знать, но я не знаю. Мне приходится сдерживаться, чтобы не спуститься туда, не ворваться в её квартиру и не привезти её сюда. Она должна быть здесь, в моём пентхаусе. Она должна знать, что она моя.

Я чувствую, что мои мысли выходят из-под контроля, и понимаю, что теряю самое важное — способность управлять собственными реакциями и эмоциями.

Потеряв это, я могу потерять всё, над чем работал. Всё, что я создал. Но всё это уже не имеет значения по сравнению с ней.

Буду ли я чувствовать то же самое, когда окажусь в ней? Когда я овладею ею? Потеряю ли я к ней интерес, когда она перестанет быть чем-то запретным, когда добыча будет поймана и погоня закончится?

Такое возможно. Но пока я допиваю водку из бокала, мечтая заглянуть в её комнату, я думаю, что нет.

Я буду хотеть её всегда, даже после того, как она станет моей.

Я наливаю себе ещё водки и размышляю, что делать дальше. У меня был план — хороший план. План, который сработал бы, если бы я смог его придерживаться. Я собирался соблазнять её постепенно. Снова встретиться с ней под видом Александра Волкова, успешного бизнесмена и ценителя искусства, на открытии какой-нибудь галереи или благотворительном мероприятии на Манхэттене, придумав повод, по которому я последовал за ней сюда. Я планировал напомнить ей о Бостоне, о нашей связи, но сделать это непринуждённо, дружелюбно, без угрозы.

Я собирался завоевать её доверие — пригласить на ужин, показать, каким человеком я могу быть, когда меня не поглощает одержимость. Я хотел рассмешить её, сделать так, чтобы ей было комфортно, чтобы она захотела меня ещё сильнее, чем, я знаю, она уже хочет.

Я планировал дождаться, пока она сама захочет быть со мной, и только потом показать ей всю тьму, скрывающуюся за моей маской, постепенно раскрывая ей правду о человеке, в которого она влюбилась. Я собирался подождать, пока она не зайдёт слишком далеко и не сбежит, и только потом дать ей понять, кто я на самом деле.

Но моя ревность разрушила все планы, и я прекрасно это осознаю.

Увидев, как Ричард Максвелл прикасается к ней, я отправил ей его отрубленную руку. Увидев, как этот мужчина сегодня вечером целует её, я избил его почти до смерти и отправил ей фотографию. Я убеждал себя, что защищаю её, заявляю на неё свои права, показываю, как она мне дорога.

В глубине души я знаю, что теряю контроль. И мне нужно его вернуть. Поэтому у меня есть два варианта.

Я могу отступить. Прекратить подарки, прекратить слежку, прекратить насилие. Пусть она думает, что тот, кто её преследовал, ушёл. Подожду три месяца, шесть, затем «случайно» снова встречусь с ней и начну всё сначала по своему первоначальному плану.

Или я могу ускорить процесс. Напрямую поговорить с ней как с И.С. Я могу прийти к ней домой или заявиться к ней на работу, всё ей рассказать, дать понять, что я не уйду, что она принадлежит мне, что она может либо принять это добровольно, либо я заставлю её это принять.

Первый вариант разумнее и безопаснее. Но я уже знаю, что не смогу этого сделать.

Я не могу перестать думать о ней ни на ночь, ни на месяц. Я сойду с ума, если мне придётся ждать её, если мне придётся терпеть мысль о том, что другие мужчины могут прикасаться к ней, обладать ею, пока я выжидаю.

Мне нужно увидеть её, дать ей понять, что это такое, кто мы такие и кем мы станем.

Завтра. Я залпом выпиваю водку. Завтра вечером я приду к ней, откроюсь и дам ей понять, что это было неизбежно. Мы всё равно должны были встретиться, с того самого момента, как наши взгляды пересеклись в Бостоне.

Либо она смирится, либо мне придётся заставить её смириться.

Эта мысль тревожит меня, я сжимаю зубы, обдумывая возможные варианты. «Заставить её смириться» может означать многое, и в большинстве случаев это что-то тёмное. Я отвезу её туда, откуда она не сможет сбежать. Буду держать её рядом, пока она не поймёт. Буду использовать страх, шантаж или любые другие средства, чтобы привязать её к себе. Действительно ли я этого хочу? Хочу ли я, чтобы она была со мной из страха, а не по собственному желанию?

Нет. Я хочу, чтобы она хотела меня. Я хочу, чтобы она выбрала меня, даже зная, кто я такой. Я хочу, чтобы она смотрела на меня с тем же пылом, что и в Бостоне, но при этом понимала, что под маской скрывается чудовище.

Я хочу, чтобы она сделала это по своей воле. Я хочу, чтобы она была страстной. Я хочу, чтобы она была моей, потому что она и представить себе не может, что может быть чьей-то ещё.

Но если я не могу получить это прямо сейчас, я начну с того, что у меня есть.

Я присмотрю за ней завтра. Я выберу подходящий момент. А после сегодняшнего вечера ни один другой мужчина никогда не приблизится к тому, что принадлежит мне.

Предчувствие, смешанное с медленным облегчением от мысли о том, что я наконец-то откроюсь ей, заставляет меня налить себе ещё выпить. Не успеваю я принять решение, как звонит мой телефон, и я тянусь за ним, гадая, не Казимир ли это.

Я сжимаю челюсти и стискиваю зубы, когда вижу на экране имя Светланы.

Я мог бы проигнорировать её, но знаю, что потом это приведёт к ещё большим проблемам. Вместо этого я отвечаю холодным голосом.

— Светлана.

— Илья. — Её голос тоже звучит холодно. — Ты избегаешь моих звонков.

— Я был занят.

Она вздыхает на другом конце провода.

— Я понимаю, что ты всегда занят, Илья. Но мой отец тоже занятой человек. Я тоже занятая женщина. И мы не можем бесконечно откладывать наши дела. Это оскорбительно для нашей семьи и для меня…

— Я же сказал, мы обсудим это, когда я вернусь в Бостон. — У меня внутри всё сжимается. Последнее, о чём я хочу сейчас думать, — это о свадьбе, которой никогда не будет. Я мог бы сказать ей сейчас, что мы расстаёмся, что мы никогда не поженимся по-настоящему, но это будет взрыв, к которому я сейчас не готов. Сейчас мне нужно сосредоточиться на том, чтобы завтрашняя встреча с Марой прошла как можно лучше.