М. Браулер – Лекарь 2. Заговор (страница 3)

– На руке человека на ярмарке, на тыльной стороне кисти правой руки был выжжен символ, – я для наглядности показал не себе. – Черное солнце с двенадцатью лучами большими и двенадцатью малыми. Примерно такое.

Тратить чернила и дорогую бумагу я не хотел, понял уже, что здесь не так просто сесть и написать что-нибудь. Показал примерно пальцем на столе.

Губной староста кивнул.

– Печать бесовская, – уверенно сказал староста.

Сказать, что я удивился, ничего не сказать. Я смотрел на губного старосту, думая, как спросить потактичнее. До этого времени был просто уверен, что символ единственный, потому что знал сложнейшую процедуру нанесения.

– Так ты знаешь, что это такое? – удивленно спросил я. – Видел где?

– Сам не сподобился видеть, но люди сказывают, – спокойно ответил староста. – Чернокнижники отступные такой же знак наводят. Дьявольский.

Я молчал, думая, что рассказать вначале.

– Ты знак бесовский где видел? – спросил староста первым.

– На правой руке царского лекаря, – процедил я. – Который в огне сгорел и на пустыре закопан, по твоим словам, под деревянным крестом.

– Потому судишь, что жив колдун? – прямо спросил староста.

От злости я сжал зубы. Особенностью времени, в котором я оказался, было говорить все прямо. Я убеждал себя, что всякое бывает, что мне показалось, что придумал, что увидел внутренний страх. Староста же не ходил вокруг да около.

– Давай я кое-что поясню, – решил разобраться с этим вопросом раз и навсегда. – Нельзя просто огнем на руке такое выжечь. Тем более сложно сделать, чтобы рисунок был черным. Игнат, наносится сложнейший символ ртутью, которую смешивают со специальными мазями, чтобы не было сильного ожога. Рисуется гусиным пером, или похожим чем-то. Черным рисунок становится потому, что костяной иглой вкалывают березовый уголь и втирают.

– Сделать такое могут только опытные алхимики, колдуны, – заключил я. – И такой символ был на правой кисти Бомелия. Вы сказали, что лекарь сгорел. Даже похоронен. Но я точно знаю, что видел руку с таким символом. Теперь же ты говоришь, что пожилой сторож Лаврентий пропал в это же время.

– Тако ты мыслишь, что в аптеке сгорел караульщик? – на удивление губной староста понял все, что я сказал, и очень быстро сделал выводы.

– Да, – выдохнул я.

– Ежели ты печать бесовскую видел, знамо чародей жив остался? – с опаской спросил староста.

Понятно, если вдруг мы правы, и лекарь выжил, значит все заново. Опасный убийца и профессиональный лекарь, где искать его по всей Руси?

– Либо, если ты прав, и такие знаки отступники делали, – задумчиво проговорил я. – Значит я мог видеть кого-то еще.

Хотя от мысли, что на Руси может быть несколько людей, разбирающихся в ядах и зельях с печатью «черного солнца» стало только хуже. Вот преступной группы не хватало ко всем остальным трудностям.

– Тогда караульщик где? – задал резонный вопрос староста.

– Вот точно этого я знать не могу, – я не собирался озвучивать вслух свои мысли о том, что в таких случаях проводят эксгумацию трупа.

Были более важные дела, связанные с изучением записей лекаря, государственной безопасностью и с организацией лекарской горницы.

Сил гоняться за призраками уже не было. Да и поумнел я.

– Не знаю, что тебе сказать, Игнат, – я принял решение не играть больше в детективов и не заниматься опасными расследованиями. – Я думаю, что Лаврентий похоронен на пустыре. Случайно вместо бесовского лекаря сгорел сторож. Как выжил Бомелий и как сбежал, не спрашивай, понятия не имею.

По глазам старосты было видно, что он в растерянности. С одной стороны, он должен расследовать исчезновение сторожа. Рассказать всем, что Лаврентий, скорее всего, сгорел и похоронен без должного церковного обряда, так себе мероприятие в шестнадцатом веке. С другой стороны, уверенности не было. Нельзя же делать выводы только на рассказе другого заморского лекаря.

Губной староста встал, очевидно, приняв решение.

– Никому не сказывай про бесовского зелейника, да про клеймо, – посмотрел мне прямо в глаза староста. – Смуту только разведешь.

– Конечно, – с готовностью согласился я. – Вообще рассказывать не собирался, тебе только в связи с пропажей сторожа.

– Добро, размышлять буду о сем, – вздохнул Игнат.

– Успехов тебе, – сказал я, понимая, насколько сложная задача стоит перед стражами правопорядка.

Староста с десятскими ушел, я сел и пытался прийти в себя. После того, как я чуть не умер, мои взгляды на жизнь несколько изменились. Не сказать, что я постарел за несколько месяцев, но точно стал спокойнее и мудрее. Мне нравилась новая работа, предстояло очень много сделать.

И честно, расшифровка записей черного колдуна волновала меня куда больше. Я надеялся найти кучу рецептов, чтобы предложить людям безопасные и действенные лекарства. С учетом, что алхимики большую часть времени посвящали изучению смесей металлов, сильно надеялся найти возможные подсказки, как усовершенствовать оружие для русской армии.

Ну и разумеется, нужно было выполнить просьбу сотника. Неизвестно, сжигал ли лекарь крамольные письма. Возможно, в переписке и остались документы, уличающие царского лекаря в связях с польским королем.

– Господин лекарь, ужо пора обедать, надобно домой идти, – раздался за спиной голос Агафьи.

– Бумаги хорошо спрятала? – спросил я с беспокойством.

– Не бойтеся, в потайное место положила, ни один человек не сыщет, – улыбнулась девушка, явно довольная собой.

– Мне покажешь, где бумаги лежат-то? – сказал я с сомнением.

Я убедился в развитом уме девушки, и подумал, что могу и сам не найти документы. Агафья радостная побежала в сени, я пошел за ней.

Да, точно никогда бы не нашел.

В сенях оборудовали нечто вроде приемного покоя, поставили лавку, где могло сидеть три человека, если бы вдруг образовалась очередь на прием.

Про пол я подумал, вот про потолок нет. Не просто потолок. Я, разумеется, не знал устройство избы в шестнадцатом веке, зато Агафья знала.

Девушка легко запрыгнула на лавку, протянула руки к толстой сосновой балке. Со стороны заметить было невозможно. Засунула руку прямо в балку, где было выдолблено большое углубление и достала сверток. Предварительно бумаги девушка завернула в плотную ткань и перемотала веревкой.

Думаю, Агафью легко взяли бы в любые спецслужбы мира.

– В балке велико дупло выдолбила, – девушка просто сияла от радости и собственной догадливости. – Ткань воском насквозь пройденная.

«Ткань, пропитана воском, защита от влаги», – автоматически перевел я.

– Ты молодец, Агафья, – невольно улыбнулся я.

Девушка обрадовалась, засунула обратно бумаги в объемное углубление. Самое странное, что со стороны невозможно было понять, что там что-то есть. Просто толстая потолочная балка, на которой разного размера трещины.

Когда только успела все сделать?

Отлично, значит завтра начну разбирать бумаги лекаря, непонятно живого или мертвого. Я невольно вздохнул. Всеми силами я старался запретить себе думать о возможном развитии событий, если Бомелий все же выжил.

Так, хватит. В детектива наигрался. Ради разнообразия нужно побыть химиком. Все-таки идет война. В отличие от военных этого времени по историческим источникам я знал, что с 1577 года в Ревеле начнутся поражения, которые закончатся в 1583 году перемирием и потерей территорий.

Я умел делать растворы и смеси, значит мог придумать новый вид оружия.

Горница находилась примерно в десяти минутах ходьбы от дома купца Петра. Дошел я довольно быстро, Агафья каким-то образом оказалась в доме раньше меня. Я вообще часто не понимал, как эта девушка все успевает. В принципе даже не мог определить, откуда она появляется и куда исчезает.

Когда я пришел, Агафья уже бегала и помогала другой девушке, которую Петр взял на замену, накрывать на стол. Энергии видно было много, и Агафья продолжала помогать по хозяйству. Рядом с ней я ощущал себя дряхлым стариком. Устало опустился на лавку, и взял огромную кружку холодного кваса.

Братья Ткачевы обычно обедали вместе, так как довольно часто обсуждали общие дела. Жены и дети обедали отдельно, в своих домах.

За столом уже сидел Елисей. Я подсознательно чувствовал свою вину за произошедшее той страшной ночью, но вроде Елисей выглядел нормально. Повеселел, участвовал в разговоре, даже был не таким бледным, как обычно.

Обычно я старался не слушать разговоры братьев о тканях, так как ничего в этом не понимал. В этот раз что-то привлекло мое внимание.

– По уговору, сукон шерстяной повезем на кафтаны да зипуны ратным людям, – степенно сказал Степан, старший из братьев-купцов. – Также войлок повезем, холодная, шапки ратным надобны. Вот телега одна и заполнена.

– Токмо не шибко прочна ткань, некрепкая, – со вздохом сказал Петр. – Мастера нерадивые, кафтаны ратным шить, так и разлезутся.

– Не купцы сукно знамо делают, а суконщики, – вступил самый младший брат, Федор. – С купцов какой спрос? Мы токмо торг ведем.

– Такоже всегда и было, – степенно ответил Никита. – Кто делал, с того не спросят, достанется купцам, что сукно некрепкое продали.

– Простите, что вмешиваюсь, – осторожно спросил я. – Какое сукно для производства военной одежды вы продаете?

– Знамо, сукно ратное делается из шерсти овечьей, валяное да крепко катаное, – ответил Степан. – Делается крепкое, плетется в три пряди, с подмесом козьего волоса, чтоб ратники не замерзали да ветра не боялось.