Люсинда Думмкопф – Люся у психологов (страница 2)
В каждую пакость я вляпывалась под самоуговоры:
– Ну уже же пришла…
– Зачем же так критично кого – то оценивать?…
– Не суди по обложке…
– Внешность – не главное…
Все эти фразы – гипнозные пластинки без всякого смысла.
Внутри этого лежит запрет ставить себя на 1 место. Малейший дискомфорт в общении со мной у другого человека вызывал вину. Мне комфортнее было терпеть гадости, чем испытывать вину за чужие эмоции и недовольство.
Просто я выросла в семье, где за отказ что – либо делать, могли пообещать выбить зубы.
Долгое время я считала себя доброй, понимающей других. Очень терпеливой. И большинство людей поддерживали во мне эту иллюзию.
А это был просто страх людей и их реакций, а так же внушённое чувство вины.
Ну вернёмся к Олеже.
– Наверное нужно немного обрисовать ситуацию…– начала я. – Я тоже из Новосибирска, но сейчас живу в Москве.
Мой запрос сейчас – нехватка опоры в себе. Я уже работала с психологами, но мне как будто всё ещё тяжело и страшно делать многие вещи. Наверное нужно пояснить, что я уже обращалась к психологу по поводу отношений с матерью. Я больше года с ней общаюсь…
Олежа мгновенно изменился в лице.
– Как..не общаетесь? Как можно не общаться с родителями? Я вас не понимаю. Совсем не общаетесь?
– Да, мать я заблокировала по совету психолога более года назад. Психолог сказала, что если я этого не сделаю, то я умру. С отцом у нас никогда не было близких отношений, он иногда звонит. Его я пока не заблокировала.
– Погодите…но ведь общение с родителями – это самое прекрасное, что есть в мире. Как можно не общаться с родителями? Это же удовольствие, радость, лучше этого же нет ничего. Я вот даже не представляю, как это – не общаться с родителями.
Выслушивая это я думала:
– О- о. Вот это я влипла. Маменькин огурчик. Есть ли у него секс? Не думаю…
Мне не хотелось перебивать…в голове крутились сценки "радостного общения" с семьёй перед разрывом отношений.
Однажды мать позвала меня в гости. Брат жил с ней и был дома. Когда я собралась уходить, я вдруг не обнаружила своей обуви.
Я ходила искала её и спрашивала, куда она могла деться.
Моя мать жила в частном доме с небольшими сенями. Я осмотрела сени, крыльцо, коридор дома. Но обуви не было.
В последнее время перед разрывом отношений, как только я приходила к матери в дом, меня постоянно шпыняли за обувь.
Если я ставила в коридор, то говорили:
– Зачем ты в дом свои ботинки затащила? Чтобы мешались тут? Вынеси отсюда!
В следующий раз, когда я ставила ботинки в сени, мне говорили:
– Зачем там оставила! Занеси!
Я недоумевала, что запомнила с прошлого раза, куда ставить, чтобы на меня не ругались, но попадала под гнев снова.
– Вы же сказали в сенях ставить!
– Ты что дура! Тогда было тепло, а теперь холодно. – хотя речь шла о том же самом сезоне и разнице в неделю.
Если я ставила слева, говорили, что нужно справа. Если справа, то нужно слева.
Тогда я не знала, что у психопатов без конца меняются правила, они это делают, чтобы придираться и дезориентировать человека.
Я чувствовала свою беспомощность. В эту игру послушания выиграть невозможно. Чем старательней ты запоминаешь их требования и угодничаешь, тем сильней они на следующем витке. Эта игра играется не для того, чтобы вы в неё выиграли.
Я искала свои ботинки, а мать с братом молчали.
– Я не могу найти обувь!
– Там смотри!
– Там нет, я посмотрела уже всё. Уже за крыльцом всё смотрела.
– Лучше смотри. Может научишься ставить, куда надо. – Ухмыльнулся брат.
Смутная догадка холодком проскользнула по спине. Я вышла во двор.
– Не вижу…
– Лучше смотри, глаза разуй!
Я увидела один ботинок, выкинутый, как мусор, с крыльца в угол двора.
Они выкинули мою обувь и молчали.
От унижения у меня затряслись руки.
Я надела чужие мужские ботинки, так как мне не в чем было выйти во двор промозглой осенью и пошла собирать обувь по двору и искать второй ботинок. Его выкинули в другом направлении.
То же самое они сделали несколько раз с моими фотографиями.
Я в отчании начинала сомневаться в своём уме. Потому что знала, куда их положила.
Один раз брат уничтожил диски с фото моего ребёнка, другой раз мать спрятала альбом на крышу бани, где фото стали разрушаться.
Меня ещё удивляло, что она не говорила "не знаю" на мои вопросы о фото, а просто молчала.
Наверное здоровый человек сразу бы понял. Но я – нет.
Родственники лишили меня физического здоровья, психического здоровья, уверенности и добивали, как могли. Радость. Да. Главная радость. Просто экстаз.
– Но ведь у всех разные родственники…– для проформы вставила я, понимая, что этот спор уже приговор всей сессии.
– Я не смогу с вами работать. – Гордо сказал Олежа из НГУ.
Подумав, как это обосновать, он ответил:
– У нас с вами не совпадают ценности.
Олежа оказался насквозь маминым сибиряком.
С точки зрения психиатрии, моя ситуация вогнала его в параноидную реакцию. Даже мысли о чужом плохом объекте вызывали у него неподдельный ужас.
Страх и замешательство были написаны на его лице. Его аффекты совершенно не соответствовали по интенсивности сказанному мной.
Я не убеждала его не общаться с его родителями. Он же считал в праве переносить свою идеализацию своих родителей на всех. Я, видимо, триггернула его теневую часть, которая хотела бы освободиться от слияния с родителями, он начал защищаться от угрозы вторжения его отщеплённых теневых частей в сознание.
Ему явно нужен был психиатр.
Он был не способен выдерживать никакую реальность другого как отдельную от него самого.
Мы попрощались, Олег милостиво решил не брать денег за те 10 минут консультации, что он мне предоставил.
Отвержение больно меня кольнуло.
Общество порицает таких, как я.