Люсинда Берри – Фантомные боли (страница 6)

– Нет. Никуда я не пойду. Я и в детстве ненавидела эти сеансы, а теперь будет еще хуже, – фыркала она и складывала руки на груди.

– Но, Эм, разве было так плохо? Она же нам помогла. Правда помогла. Ты просто забыла. Сейчас ты видишь и помнишь только негатив. У тебя мозги затуманены.

Эмили не помнила забавные игры, в которые Лиза играла с нами, как учила рассказывать Бобу и Далиле о своих эмоциях. Забыла, как Лиза помогла ей справиться с подростковой депрессией.

Я клала руку Эмили на плечо в надежде смягчить ее.

– Ну пожалуйста. Я не знаю, что еще можно сделать. Честное слово, ума не приложу.

– Прости. Господи, мне так стыдно. Совсем расклеилась. Если бы не я, тебе жилось бы намного легче. И лучше.

– Не говори так. Ты же знаешь, я ненавижу такие разговоры. Это просто глупо.

– Нет, серьезно. Я так и буду бесконечно сидеть у тебя на шее. От меня нет никакой пользы. Моя жизнь не имеет смысла.

И начиналось это ее самобичевание, от которого мне становилось совсем тошно. В конце концов я прекращала разговор, поскольку становилось ясно, что убедить ее пойти к Лизе не удастся. Я думала о том, чтобы сходить к Лизе самой, но так и не сходила.

Набирая номер очередного ничего не подозревающего клиента, я решила записаться к Лизе на прием как можно скорее. Вдруг удастся убедить ее зайти к нам в квартиру и поработать с Эмили на дому? Ведь раньше, когда мы жили у Боба и Далилы, она приходила, так почему бы теперь не посетить нас, – тогда Эмили волей-неволей придется с ней поговорить. Даже если у Лизы не получится прийти к нам, она посоветует, как помочь Эмили. Она всегда умела подсказать, как поддержать Эмили, не теряя себя, а мне как раз требовался такой совет.

Закончив звонок, я сразу же вбила данные Лизы в поисковик. Она принимала по тому же адресу, что и раньше. Я поставила рабочий телефон на паузу, огляделась по сторонам и, убедившись, что никто на меня не смотрит, набрала номер Лизы на мобильном.

Секретарша ответила после третьего звонка.

– Алло?

– Я бы хотела записаться на прием к Лизе, на ближайшую дату, – я снова огляделась, проверяя, нет ли рядом кого из начальства.

– Вам повезло. У нее отмена завтра в девять тридцать. Вас устроит?

– Конечно.

– Отлично. Вы у нас уже бывали? Как вас представить?

– Да, была, но очень давно. Еще ребенком.

– Как вас зовут?

– Элизабет. Элизабет Рут. – Я постукивала пальцами по столу в ожидании.

– Не вижу вас в наших записях… вероятно…

– Знаете, раз так, тогда запишите меня как новую пациентку.

– Хорошо. – В трубке послышалось клацанье клавиш. Я боялась, что начальство заметит – у меня еще никогда не было проблем на работе. А я ненавидела проблемы, где бы они ни возникали.

– Вы не знаете, ваша страховка покроет визит?

– Я заплачу сама. Это неважно.

– Хорошо, Элизабет. Ждем вас завтра в девять тридцать. Не забудьте принести с собой страховой полис, потому что у нас нет ваших данных.

– Ладно. Спасибо. До свидания. – Я поспешила сбросить звонок, пока никто ничего не заметил.

Когда наша смена закончилась, я не стала говорить Томасу о том, что записалась к психотерапевту, и ничего не сказала Эмили, придя домой. Когда я открыла дверь, она даже не пошевелилась – продолжала невидящим взглядом смотреть в телевизор. Это только укрепило мою решимость. Так дальше жить нельзя. Мне нужна помощь.

Глава 3

К моему удивлению, Лиза ничуть не изменилась. Я уже готовилась увидеть седые волосы и круглые стариковские очки на носу, ведь с нашей последней встречи прошла, казалось, целая жизнь. А она выглядела точно так же, как я помнила, и прямые волосы остались черными, разве что раньше они были длинными, а теперь обрамляли ее узкое лицо аккуратненьким каре. Все те же внимательные голубые глаза и безупречно ровные зубы – результат многолетнего ношения брекетов, не иначе. Мы провели у нее в кабинете целую вечность – мне даже начинало казаться, что она взяла нас на воспитание вместе с Рутами.

Боб и Далила пытались зачать ребенка, но это никак не удавалось, и они впадали во все большее отчаяние. Им обоим очень хотелось иметь ребенка, и после нескольких неудачных попыток ЭКО они решились взять детей на воспитание. Для Боба это означало просто стать отцом, однако для Далилы – нечто гораздо большее. Всю свою боль от невозможности зачатия она обратила на поиски детей, которым требовалась помощь. Ей недостаточно было просто взять ребенка – ей хотелось его спасти.

После обследования в больнице нас отвезли к Рутам на полицейской патрульной машине. Далила обожала вспоминать, как при виде того, как нас высаживают с заднего сиденья, словно самых юных в мире преступниц, у нее растаяло сердце. Мы боялись, и полицейский подбадривал нас всю дорогу. Далила открыла дверь, не дожидаясь стука. Мы с Эмили стояли на крыльце, уцепившись друг за друга. С тех пор как пожарные спасли нас, мы так ни с кем и не разговаривали.

– Заходите, лапушки, – приветствовала нас она. У нее был добрый голос, и мы пошли к ней, в нашу новую жизнь.

Мы ни в чем не походили на нормальных детей, и Боб и Далила никак не могли предугадать, с какими трудностями им предстояло столкнуться. Огромной проблемой стала еда. Я не ела совсем ничего, а Эмили запихивала в рот все, до чего могла дотянуться. От этих крайностей мы обе страдали. Эмили рвало от излишеств, а я теряла вес.

Мы не пробовали никакой твердой пищи, кроме сырной пиццы и хлеба. В двух кварталах от стрип-клуба, где работала мать, находилась небольшая круглосуточная пиццерия, и, когда у нее не было мужчины, она иногда брала там еду навынос. От жирной пиццы нас пробивал понос, но это не останавливало. Оно того стоило. Помимо пиццы мы питались водой, детской смесью и хлебом. Все шкафы на кухне у нас в квартире были забиты хлебом и смесью. Больше ничего. Мы разводили смесь водой из-под крана и пили из бутылочек. Социальные работники сказали Далиле, что от этого у нас сгнили передние зубы, но зато мы не умерли от голода и наше развитие не пострадало из-за многолетнего отсутствия важных нутриентов. Когда нас привезли к Рутам, мы так и сосали молочную смесь из бутылочек.

Обычная еда казалась мне странной, и класть ее в рот было противно. Мне не нравилось жевать, не нравилось ощущать текстуру пищи, не нравилось, как она раздавливается на зубах. Я выплевывала все изо рта, потому что, пытаясь проглотить, начинала задыхаться, что вызывало приступ дикой паники. Эмили, наоборот, всегда было мало. Она оказалась в раю и подбирала все и со своей тарелки, и с моей. Ночью тайком пробиралась на кухню и опустошала холодильник. Иногда я шла за ней и смотрела, как она уплетает маринованные огурцы прямо из банки, заедая взбитыми сливками и остатками ужина.

– Бу-э. Как ты можешь это есть? – спрашивала я, передергиваясь от отвращения.

Эмили хихикала с перемазанным ртом.

– Вкусно же.

Мы научились есть, но это был долгий мучительный процесс, включая принудительное кормление в сочетании с символическими наградами для меня и замками на кухонных шкафах и холодильнике для Эмили.

Нам не нравилось, когда нас разлучали, и это тоже превратилось в проблему, поскольку все были полны решимости разорвать нашу зависимость друг от друга. Когда это происходило, мы впадали в ярость и начинали кусаться и биться головой об стену. То есть я кусалась, а Эмили билась.

Были и другие проблемы. Мы никогда не жили по режиму, никогда не ложились спать и не вставали в определенное время и даже не понимали разницу между ночью и днем. Не умели спать ночью не просыпаясь. У Рутов словно появилось сразу двое новорожденных, только нам-то было уже семь. Хуже того, нас никто никогда не приучал ходить в туалет, и по ночам то и дело случался конфуз – единственное, что приходилось стирать только один комплект постельного белья. Только через год мы приучились спать всю ночь без происшествий.

Боб и Далила терпеливо сносили все наши недостатки, даже то, что мы избегали физического контакта с ними, что их очень расстраивало. Мы были ласковы между собой, но отшатывались, когда к нам пытался прикоснуться кто-то посторонний. Далиле хотелось брать нас на руки и обнимать перед сном – для этого она поставила в обе наши комнаты кресла-качалки. Она сажала меня к себе на колени и обхватывала руками, но я не любила сидеть на коленях, ни у нее, ни у кого другого. Иногда дорогие друзья матери заставляли меня сидеть у них на коленях, и я каждый раз вспоминала об этом и начинала вертеться и извиваться, пытаясь устроиться поудобнее, но тщетно. Я обожала, когда Эмили гладила меня по спине, но от прикосновений Далилы кожа чесалась, будто под нее запустили жуков, и я сбрасывала с себя ее руки.

С Бобом найти общий язык было проще, чем с Далилой. Меня завораживали его глаза, чувство безопасности, которое они излучали. Когда он улыбался или смеялся, в них вспыхивали искорки. У всех мужчин, которых я видела до него, глаза были мутными, и, как только мать закрывала за собой дверь спальни, в них оживали демоны, – а в глазах Боба на демонов не было и намека. К тому же, в отличие от Далилы, он ничего от нас не ждал. Гораздо раньше ее он понял и принял, что наши с Эмили раны не залечит никакая любовь, даже самая искренняя, и довольствовался тем, что мог дать нам, не пытаясь нас переделать.