Люсинда Берри – Фантомные боли (страница 20)

Он сумасшедший. Я глянула на дверь. Она заперта, а ключ у него. Меня заперли в одной комнате с маньяком.

Доктор Ларсон продолжал:

– Я предупредил вас, что это будет очень тяжело и сложно… процесс… маленькие шажки…

Заткнись!

Я стиснула челюсти, чтобы не заорать на него.

Заткнись! Нет, он не остановится. Он будет продолжать. Это невозможно.

– Вам, конечно, очень сложно это осознать. Иногда, пережив сильную травму, человек создает себе собственный мир и закрывается в нем от того, что происходит в реальности…

Он сам не знает, что происходит. Он вообще ничего не понимает.

– Человеческая психика очень сильна. Я считаю, что травма от потери вызвала отрицание реальности…

О чем он говорил? Отрицание? Травма? Почему он произносит эти слова? Зачем говорит все это мне? Мне хотелось закрыть уши ладонями, чтобы не слышать его голос. Я беззвучно кричала, а он продолжал буравить меня взглядом.

Заткнись, мерзкий толстяк. Заткнись уже. Я не хочу тебя слушать.

– Реальность такова, что Эмили умерла. Она умерла два года назад и…

Мой мозг превратился в воздушный шарик, а тело стало ниточкой, и эта тонкая ниточка соединяла меня с землей. С рукой Эмили. Но ее рука разжалась, и я полетела. Я летела, а мое тело болталось снизу.

– Дереализация…

Я летела.

Могу я поймать ее? Она здесь? Как выйти из этой комнаты?

– Диссоциация… экстремальный… в некоторых случаях…

Жгучая фантомная боль.

Я растягиваюсь. Я не сплю? Я встала из постели сегодня утром. Да, встала. Выпила кофе.

Я посмотрела через стол на доктора Ларсона. Он так и продолжал говорить. Губы шевелились, руки оживленно двигались. До этого момента он не проявлял никаких эмоций, но сейчас они переполняли его. Я не сомневалась, что он говорил вслух, но его слова уже не достигали моих ушей. Включились сверхспособности, которыми я очень давно не пользовалась. Я начала прибегать к ним, когда мать заставляла нас играть с дорогими друзьями, но потом обнаружила, что можно применять их и в других случаях.

Сверхспособности автоматически включались, когда нас с Эмили приводили в суд – в большой пустой зал с рядами деревянных скамей, как в церкви. Мы с Эмили сидели рядом, держась за руки, на неизменно ледяных алюминиевых сиденьях перед длинным столом, а по обе стороны от нас сидели незнакомые люди. Мы не произносили ни слова, пока нас не спрашивали, потому что как следует научились помалкивать и прекрасно знали, что в присутствии взрослых лучше не капризничать. Вид матери, сидевшей за столом через проход, служил постоянным напоминанием о том, что будет, если мы нарушим правила.

Судья – злая дама – возвышалась над всеми остальными, сидя на своем месте за столом красного дерева. Она говорила нашей матери жуткие вещи, даже доводила ее до слез. Никогда до этого не видела, чтобы мать плакала. Интересно, она практиковалась перед зеркалом так же, как отрабатывала улыбку? Я всматривалась в лицо матери, пытаясь понять, настоящие ли это слезы. Соленые ли они на вкус, если попробовать? Мать всегда сидела на другой стороне зала, даже не глядя на нас. Мужчина, который занимал место рядом со мной и Эмили, приносил с собой забавные запахи. Иногда от него пахло тушеным мясом, и мы с Эмили смеялись потом над этим, когда оставались одни в кровати у Рутов.

Время от времени судья, глядя сверху вниз, начинала задавать вопросы нам с Эмили. Говоря с нами, она вела себя как милая дама, даже иногда улыбалась. Это казалось искренним, но мы все равно оставались настороже, потому что видели, как сурово она обращалась с матерью, и боялись ее разозлить. И мы не хотели говорить ничего такого, что расстроило бы мать. Наши шрамы напоминали о том, что с нами будет, если расстроим. Иногда, когда судья говорила, я переставала слышать ее голос, а через некоторое время не только ее – мой слух перестал воспринимать все остальные голоса, отдававшиеся эхом в огромном пустом зале.

С правой стороны в стене было небольшое окно – там, где сидела мать, у нее над головой. Я выходила из своего тела, вылетала в это окно и садилась на дерево за ним, огромное дерево с большими зелеными листьями. Потом забиралась повыше и находила себе удобное местечко, такое, где можно было сидеть, не боясь упасть, просто сидеть и смотреть. Глядеть на солнце. Чувствовать дыхание бриза на лице. Срывать листья и бросать их. Следить, как они, кружась, падают на землю.

Я снова залезла на дерево и начала срывать листья. Бросила вниз большой красный лист.

Лист упал на землю и напугал меня. Я ощутила вокруг какое-то движение. Другие люди. Рядом сидела Роза и о чем-то болтала. Я огляделась.

Это не кабинет доктора Ларсона. Я вырвалась. Я все еще дышу. Слышу голос Розы. Кончилось. Слава богу, кончилось.

Я заставила себя прислушаться к Розе. Иногда, после того как я выходила из тела, вернуться назад было трудно.

– И больше никаких поблажек. Представляешь? Один косяк. Один день – и всего лишили. Как будто я вообще ничего не заслужила за все это время, – тараторила Роза. – Ненавижу эту больницу.

Я кивнула в знак согласия.

Я была так рада, что наконец на свободе и что это кончилось – не надо сидеть перед доктором Ларсоном и слушать его голос, его дурацкие речи, его нелепые идеи.

– Ты уже встречалась с командой? Они сказали, когда тебя отпустят? – спросила Роза.

– Не-а. Ничего они мне не сказали.

Они не сказали мне ни слова правды. Я слышала, что психологи морочат людям головы, но пока общалась только с Лизой, а та никогда не пыталась пудрить мозги, как доктор Ларсон. Он пытался одурачить меня. Но почему? Зачем ему это надо? В чем смысл?

– Полный дурдом, – продолжила я. Почему-то я не боялась открыться ей, а выговориться хотелось. – Эти врачи реально клюют мозги.

Она рассмеялась, закинув голову.

– У-у, да. Я прекрасно тебя понимаю. Первый раз здесь – вообще капец. Ты вообще без понятия, как играть в их дебильные игры. Но научишься, просто нужно время. Хотя тебе повезло – ты пропустила утреннюю группу.

– Сегодня была группа?

– Ага. Но ничего интересного. Не то что вчера. – Она снова рассмеялась. – Честно говоря, мне даже нравятся эти вспышки. По крайней мере, не скучно.

Эмили бы…

Я осеклась.

Почему доктор Ларсон сказал, что Эмили умерла два года назад? Это не могло быть правдой. Я не сошла с ума, а только сумасшедшая могла бы считать Эмили живой, если та на самом деле мертва. Как же тогда я жила с ней два года? Я каждую ночь прижималась к ней, слушала, как бьется ее сердце, сжимая ее в объятиях, чувствовала на шее теплое дыхание. Доктор Ларсон просто лгал. Другие люди тоже ее видели и говорили с ней – тот клерк на автозаправке, как только Эмили входила, сразу тянулся за ее любимыми сигаретами. Наши соседи тоже знали ее и заговаривали с ней, когда она доставала из ящика почту, особенно миссис Джасберсон. Даже бариста в кофейне недалеко от нашего дома регулярно общались с ней. Кофейня была единственным местом, куда Эмили ходила одна даже в самом мрачном состоянии. Когда я наведывалась туда, они спрашивали о ней и помнили ее предпочтения, как и мои – большой латте с ванилью и одним шотом эспрессо, обезжиренное молоко.

Разве стал бы кто-нибудь делать вид, что она есть, если бы ее не существовало? Боб и Далила не раз говорили с ней по телефону, даже когда она отказывалась с ними встречаться, а уж более здравомыслящих людей и не сыскать. Вся эта история насчет того, что Эмили умерла два года назад, – какая-то небылица. За всем этим стояло что-то другое, и я решила непременно выяснить, что именно.

Глава 11

Вторую половину дня я просидела на диване в общей комнате на своем уже ставшем привычном месте в ожидании встречи с командой. Так полагалось делать раз в день, но до меня пока не дошла очередь.

В общей комнате у каждого было свое место. Роза всегда сидела справа от меня, обычно уткнувшись в журнал. Она просто помешана на этих журналах. Ее не волновало, свежие они или старые, она снова и снова перелистывала страницы, затирая их до дыр. Два деревянных кресла-качалки занимали Арлин и парень, который всегда молчал. Его звали Мэтт, но больше о нем никто ничего не знал. Рик и Дарин говорили со своими персонажами на другом диване, напротив нас с Розой, и я уже почти перестала замечать их несмолкающую болтовню. Шелли, Тоби и Дениз сидели как приклеенные за своим столом, если только на сестринском посту не появлялся кто-то из персонала мужского пола – в таком случае одна из них всегда вальяжно, словно в баре, подходила к стойке и начинала бесстыдно кокетничать, хотя все трое были замужем. Только одна Дорис не сидела – она постоянно расхаживала по комнате и наматывала милю за милей, хоть и не выходила на улицу.

Я уперлась взглядом в часы над телевизором, который никто никогда не включал. Минуты еле ползли. Меня переполняла тревога. Вчера к этому времени мой разговор с командой уже закончился. Роза сказала, что нет установленного графика этих встреч – точного времени заранее никто не знал. Оставалось только следить за минутной стрелкой, описывающей круг за кругом.

Ужасно, что у команды нет графика. Нельзя так с нами поступать. Несправедливо, что приходится сидеть и гадать, когда они наконец соберутся. Меня трясло, сердце стучало, грудь снова сдавило. Ладони вспотели, стали влажными, а в горле пересохло, однако воду я пить не стала, потому что наверняка бы стошнило.