Люсинда Берри – Фантомные боли (страница 15)

– Как ты думаешь, почему Эмили страдала?

Последние два года я сама часто задавала себе этот вопрос, но ответа найти не могла. Однако сейчас надо было попытаться.

– Нам несладко пришлось в детстве; думаю, она страдала тяжелой депрессией.

Я вгляделась в людей за столом, пытаясь разглядеть хоть какой-то намек или признак, чтобы понять, то ли говорю, но на их лицах абсолютно ничего не читалось.

– Элизабет, мы задали тебе много вопросов, может, ты сама хочешь о чем-нибудь спросить нас? – нарушила тишину женщина в конце стола.

– А вы знаете, когда меня отпустят домой?

– Это зависит… – отозвался доктор Ларсон.

Зависит. От чего? Как это понимать? Что это вообще за ответ? Но я кивнула, будто получила логичное объяснение.

– Можете вернуться и…

– Секундочку, – перебила женщина с другой стороны стола. – Я обратила внимание, что вы не спросили про похороны Эмили. Есть какая-то причина?

– Наверное, я думала, что мне разрешат пойти.

Мои слова повисли в воздухе. Наконец доктор Ларсон кивнул на дверь. Я вскочила и с трудом удержалась, чтобы не пуститься бегом. Полли, которая ждала в коридоре, отвела меня в общую комнату и села рядом. Я обливалась потом, руки тряслись. Оставалось только надеяться, что не придется встречаться с командой каждый день. От одной мысли о выступлении на бис подступила тошнота. Я то и дело напоминала себе дышать.

Странно, что женщина в конце стола заговорила о похоронах Эмили. Ведь меня же должны отпустить, правда? Не могли же Боб и Далила похоронить Эмили без меня. Невозможно, это было бы слишком жестоко. А где держат мертвецов? Они же могут подождать с похоронами сколько надо? Я была на грани паники, но паниковать мне нельзя: начну орать и не сумею остановиться. Я успокоилась, вспомнив, что Далила собиралась навестить меня сегодня, а она-то уж знает все детали насчет похорон Эмили.

– Когда нас могут навещать родственники? – спросила я у Полли.

– После ужина. Время посещения каждый вечер с шести до семи, – ответила та. – Ты нормально себя чувствуешь? Вид у тебя немного бледный.

– Нормально, просто устала.

– Не хочешь о чем-нибудь поговорить? Иногда пациентам легче говорить с нами, чем с врачами. Видимо, мы не такие страшные. Больше похоже на нормальный разговор, ну, сама понимаешь.

Я огляделась в поисках Розы. Она сидела в дальнем углу на диване и читала очередной бульварный журнал.

– Можно я поговорю с ней? – указала я. Спрашивать разрешение казалось странным, но в то же время правильным.

– Конечно. Не обязательно спрашивать у меня разрешения. Можешь вообще не обращать на меня внимания, если не хочешь.

Я встала, подошла к дивану и села.

– Встреча с командой – просто жесть, точно как ты предупреждала, – сказала я.

Она рассмеялась.

– Я же говорила. Меня просто бесит, когда они все пялятся! Сразу хочется начать нести какой-нибудь бред, чтобы их подразнить.

– Точно. – Я улыбнулась и тут же устыдилась этого.

– Ты только глянь, – Роза повернула ко мне журнал и показала на фото Дженнифер Энистон. – Такая красивая, худенькая. Как ей удается оставаться стройняшкой?

Я смотрела не на фото, а на нее.

– Ты же знаешь, что ты очень худая?

– Спасибо, но не стоит мне льстить. Разжирела здесь совсем. – Она смотрела на меня так, будто вот-вот заплачет. – Эх, видела бы ты меня до того, как я загремела в клинику. Вот тогда я и правда была худенькая.

Роза поманила меня к себе. Я придвинулась к ней поближе, и она прошептала мне на ухо:

– Могу показать, как я выглядела. У меня есть фото. Только не говори никому. Мне это запрещено.

Я отодвинулась и, глядя на нее, кивнула, показывая глазами, что сохраню ее секрет.

– Вот, держи, почитай. У меня еще есть.

Она отдала мне свой журнал и достала другой. Я бесцельно перелистывала страницы, невольно думая, что не стоит давать ей что-то такое. Фотографии тощих как палки моделей вряд ли поднимали ей самооценку. Журнал мне быстро надоел – Голливуд меня ничуть не интересовал. Я обожала кино, но чем занимаются актеры в реальной жизни, мне было наплевать. Никогда не понимала одержимости знаменитостями. Мы с Эмили потешались над тем, сколько тратится времени на изучение жизни всяких селебрити во всех деталях, словно это боги, которым надо поклоняться, а не обычные люди, как все остальные.

– И что, мы так и просидим здесь весь день?

Она подняла взгляд на настенные часы.

– Да и нет. Через десять минут идем на группу. А потом ужин.

Я смотрела на часы, пока они не показали 15:30. В 15:30 в дверях появился мужчина, похожий на кого-то из моей команды. Не дожидаясь приглашения, все встали и потянулись за ним. Мы протопали, как стадо баранов, по коридору и вошли в кабинет напротив того, где я сидела с доктором Ларсоном, только намного больше. Те же бледно-голубые стены и пластиковые складные стулья, уже расставленные в круг. Я села рядом с Розой.

– Итак. – Мужчина сцепил руки перед грудью. – Кто хочет быть первым?

Я прищурилась на табличку с именем. Марк Андервуд. Ниже должность: клинический психолог. С гладко выбритым лицом и голубыми глазами он выглядел слишком молодо для психолога. Сложно было представить, что у него в жизни случались серьезные проблемы, и я не могла понять, чем он может помочь целой палате психов. Никогда не любила людей, у которых вся жизнь как по маслу, но они делают вид, что понимают тех, кому не так повезло. Именно поэтому мне нравилась Лиза. Первые пять лет жизни она жила на улице с родителями-наркоманами и реально знала, что такое хреново и как с этим быть.

– Я начну, – вызвалась старуха, которая выдергивала себе волосы.

– Хорошо, Арлин. Начинай, – велел он.

– Меня зовут Арлин. Я биполярная. Хотя в основном депрессия. Я здесь четырнадцать дней, и сегодня мне грустно.

– Отлично, Арлин. Следующий. – Марк указал на сидящего рядом с ней пациента – белого мужчину с дивана.

– Рик. Шизофреник. Двадцать один день. Норм.

Следующим шел молодой человек, который смотрел в пространство у окна. Его просто пропустили без комментариев. Сам он, похоже, ничего не замечал.

– Я Шелли, но вы уже и так в курсе, – хихикая, начала одна из трех женщин, игравших в карты. – Ну что, в этот раз я здесь уже почти неделю. У меня тяжелая депрессия, тревожное расстройство, и еще я алкоголичка в завязке. Уже семнадцать дней не пью. Ура!

Сидевшая рядом с ней другая картежница похлопала ее по спине.

– У меня посттравматический синдром. Я резчица. И да, пограничница. – Шелли раскачивалась взад-вперед, а сидящая рядом с ней дама ухохатывалась, как на выступлении комика. – Но сегодня я по-настоящему счастлива. И надеюсь на лучшее.

Следующая женщина зачитала свой список, такой же длинный, как у Шелли. Ее звали Тоби, и под конец она тоже пропела «пограничница», отчего обе снова сложились пополам от хохота. До меня не дошло, в чем юмор, но им я не позавидовала, потому что списки у обеих были уж больно длинные.

Третью картежницу звали Дениз, и она оказалась далеко не столь громогласной и драматичной, как две предыдущие, да и список у нее был гораздо короче: депрессия и всего четыре дня здесь.

Хорошо. Четыре дня. Это обнадеживало.

Следующим заговорил черный мужчина с дивана.

– Воскресенье. Бывает, купишь лиловый свитер в воскресенье, но как же Диана Росс? Должен сказать вам про Италию. Но это нормально. В общем, никогда особо и не волновался. А вот мама волновалась. Попахивает, правда, подозрительно. Вечно…

Марк перебил его:

– Спасибо, Дарин. Давайте послушаем Салли.

Дарин тут же умолк. Я продолжала смотреть на него, а Салли, следующая за ним, начала свою партию в этом безумном ритуале. Как только она заговорила, Дарин открыл рот, и его глаза нервно забегали по сторонам. Он не издавал ни звука, но энергично шевелил губами.

Потом пришла очередь Розы.

– Роза. Я анорексичка. – Последнее слово она произнесла как ругательство. – Четыре недели и два дня здесь. Сегодня мне очень грустно, потому что я жирная.

Следующей была я.

Все мое существо молило о том, чтобы меня пропустили, как того парня.

– Меня зовут Элизабет. Я здесь первый день. Сегодня я чувствую… Я чувствую себя… подавленной?

– И почему вы здесь? – спросил Марк.

– Я здесь, потому что пыталась покончить с собой.

Марк кивнул мне и двинулся дальше. Я только что объявила во всеуслышанье, что пыталась покончить с собой, а все отреагировали так, будто призналась, что чищу зубы мятной пастой. Следующая за мной женщина назвалась Дорис. Она не сообщила, почему она здесь и как себя чувствует, и выговор у нее был какой-то странный.