Люсинда Берри – Фантомные боли (страница 14)

Я выслушала ее рассказы о предыдущих госпитализациях и о насильном кормлении, которое ей пришлось вытерпеть. Я и сама знала, как это трудно – научиться есть, но не стала ничего говорить.

– Тебе-то что. Суицидников обычно довольно быстро выпускают. Пусть это будут самые длинные трое суток в твоей жизни, но здесь тоже есть способы убивать время.

– Например?

– Например, читать паршивые журнальчики сколько влезет. – Она бросила мне на колени глянцевый журнал и захихикала. – И, поверь мне, будет много веселых сцен, так что не соскучишься. Здесь есть самые настоящие сумасшедшие. Видишь того чувака? – Она указала на парня, который стоял у окна и пялился в пустоту. Я кивнула. – Он не говорит. Типа вообще не говорит. Никогда. Можешь подойти к нему сзади и заорать прямо в ухо – даже не дернется.

Наш с Розой разговор прервал доктор Ларсон – он поманил меня за собой, и мы прошли по коридору в один из кабинетов. Тот оказался маленьким, тесным и практически пустым: голые бледно-синие стены и один стол с двумя стульями по разные стороны. Я села, доктор сел напротив. Это напомнило мне виденные по телевизору комнаты для допросов и совершенно не походило на терапевтический кабинет Лизы. Он сразу перешел к делу:

– Как вы себя сегодня чувствуете?

Я сделала глубокий вдох. Надо держаться.

– Гораздо лучше, чем вчера. Вчера было тяжко, не могла понять, что происходит.

Он участливо кивнул.

– Вспомнили что-нибудь еще о том, что происходило в ту ночь, перед тем как вы попали в больницу?

– Мне казалось, что это я во всем виновата, думаю, просто перенервничала. Вы должны понять, насколько мы с Эмили близки, то есть были близки – я не хотела жить дальше без нее. Вот и психанула. Не обдумывая. Просто хотела умереть вместе с ней.

– Я понимаю, почему у вас могло появиться такое чувство, – сказал он.

Он по-прежнему не сводил с меня глаз, а я так на него и не взглянула. Уперлась взглядом в столешницу прямо перед собой. Мы сидели молча, казалось, целый час. Мне хотелось, чтобы вопросы задавал он. Хоть что-нибудь. Какой-нибудь намек, чтобы сообразить, что надо отвечать. Мне не хотелось начинать говорить, не понимая хотя бы приблизительно, что нужно сказать, – вдруг ляпну что-то не то и он оставит меня здесь надолго? Наконец он прервал молчание:

– Что последнее вы помните об Эмили?

– Ее тело. Я уже вам говорила вчера. Я нашла ее в ванной. Не могу выбросить эту картину из головы, так и стоит перед глазами.

– А что произошло перед этим? Помните?

– Да, мы поссорились из-за моего бойфренда.

– Расскажите о вашем бойфренде.

Я рассказала доктору Ларсону о Томасе и наших с ним отношениях, о том, какой он внимательный, и о настойчивости, которую он проявил вначале, когда звал меня на свидание. Рассказала, как мы начали встречаться и как я скрывала это от Эмили. Как ценила обеденные перерывы вдвоем у него в машине и как иногда пыталась их разнообразить – пекла печенье, приносила в термосе домашний суп или делала сюрприз: украшала машину внутри цветами, чтобы казалось, что у нас пикник. Я не стала пересказывать ему, что Эмили наговорила Томасу, и умолчала про последовавшую за этим ссору. Мозгоправу незачем знать, как больно она мне сделала своими злобными словами. Это было неважно, и мне не хотелось, чтобы он думал о ней плохо.

– Кажется, он вам очень нравится, – заметил он.

– О да, еще как. Отличный парень. Думаю, его поддержка мне очень поможет.

Я мысленно поздравила себя: это звучало так, будто я готова к реабилитации. Даже повторила его же вчерашние слова:

– Это хорошо, когда есть круг поддержки. В лечении очень важно, чтобы было на кого опереться.

Он вытащил из переднего кармана пиджака вчерашний маленький блокнот.

– А что происходит в вашей жизни сейчас?

Я не знала, как ответить на этот вопрос. Что там советовала Роза, как отвечать, чтобы побыстрее выйти отсюда? Я начала, тщательно подбирая слова:

– Думаю, я пережила очень тяжелую потерю. Самую тяжелую в моей жизни. Наверное, для меня это оказалось слишком. Тем более что жизнь у меня… тяжелая. В ту минуту мне просто не хотелось жить дальше. Мне было так тоскливо, и я забыла обо всем хорошем, что у меня есть. Думала только о плохом. – Напоследок я добавила, словно только что пришло в голову: – На самом деле я не хочу умирать.

Я надеялась, что это прозвучало правдоподобно.

Доктор Ларсон по-прежнему смотрел на меня, будто ждал продолжения, но у меня кончились слова.

– Я буду вашим психологом, пока вы находитесь здесь. Понимаю, говорить с совершенно незнакомым человеком – это трудно. Надеюсь, вы рискнете и начнете хоть немного доверять мне, чтобы разделить со мной вашу боль.

Доверять ему я не собиралась, ни в ближайшие семьдесят два часа, ни, если на то пошло, вообще никогда, но кивнула в знак согласия.

– Сразу после обеда у меня встреча с командой. Мы обсудим ваше дальнейшее лечение. Вам важно понимать: вы можете высказывать свои соображения по этому поводу. Вы будете участвовать во всех принимаемых решениях. И хочу, чтобы вы знали: мы все находимся здесь только для того, чтобы помочь вам.

– Спасибо.

Мне показалось, что не поблагодарить было бы невежливо.

– У вас есть ко мне вопросы?

Я покачала головой.

На этом все и закончилось.

Глава 8

Хотя Роза и предупреждала меня, к встрече с командой я оказалась не готова и оцепенела, войдя в просторный кабинет: длинный полированный стол, массивные кожаные кресла – ни одного свободного – все это напоминало заседание совета директоров. Девять незнакомых людей, не считая доктора Ларсона, сидящих вокруг стола, якобы знали, как меня нужно лечить.

Мне полагалось сесть во главе стола, а доктору Ларсону – справа от меня. Изнывая от страха, я опустилась в кресло. Возможно, я и могла бы заморочить голову доктору Ларсону, убедить его, что со мной все в порядке, но всех этих людей сразу? Я сидела и ждала, когда начнется это жуткое заседание.

– Элизабет, мы собрались здесь, чтобы дать вам возможность познакомиться с командой. Сейчас все по очереди представятся, – произнес доктор Ларсон.

Они по кругу начали называть свои имена и должности: один психиатр, три терапевта – двое мужчин и одна женщина, – стройная дама с собранными в тугой хвост волосами назвалась социальной работницей, другая, на вид моя ровесница, представилась трудотерапевтом. Еще одна женщина-врач объявила, что отвечает за мое физическое состояние, а толстый мужчина сказал, что он семейный терапевт. Последним привстал пожилой мужчина – старший консультант-наставник. Я не имела ни малейшего понятия, что это за должности и от чего они собираются меня лечить. Когда они закончили, я уже не могла вспомнить ни одного имени.

– Элизабет, почему бы вам не рассказать немного о себе? – спросила одна из женщин слева.

– Мне двадцать лет, я студентка очного отделения Галстонского муниципального колледжа. В конце учебного года планирую перевестись в университет на четырехгодичную программу. Работаю в отделе телемаркетинга, заказы по каталогу. Довольно скучно, зато график такой, что позволяет не пропускать занятия. У меня есть бойфренд, Томас, он тоже там работает, а еще я люблю смотреть кино и пить кофе.

У меня пересохло в горле. Может, я лишнего наговорила? Или слишком мало? Они все молча пялились на меня.

– Элизабет, я обратила внимание, что ты не упомянула о своем детстве, – сказала женщина с хвостиком.

Почему они всегда начинают с имени, обращаясь ко мне? В чем причина? В кабинете наступила тишина. Все молча сверлили меня глазами.

– Я… м-м… не рассказывала о детстве, потому что думала, это неважно.

– И почему же? – спросил лысый дядька.

– Не знаю. Конечно, детство – это важно.

Они меня нервировали. Все царапали что-то в блокнотах, как доктор Ларсон. Что они там писали? А мне почитать можно?

– А что вы все пишете? – вопрос сам собой выскочил изо рта.

– Тебя это беспокоит? – спросил доктор Ларсон.

– Да. – Я тут же поправилась: – Не очень. Просто интересно.

Они продолжали царапать, то поднимая, то опуская головы.

– Можешь рассказать нам про Эмили?

Я уже не понимала, кто задает вопросы, они сыпались со всех сторон.

– Мы с Эмили однояйцевые близнецы. Она родилась на три минуты раньше меня. Наша мать ненавидела нас и держала взаперти в квартире. Не кормила. Правда, иногда мы ели пиццу, но обычно просто хлеб. Да, и мы пили очень много детской смеси. Когда мать злилась или мы делали что-то не так, она била нас вешалкой. Было очень тяжело, но у меня была Эмили, а у нее была я, и поэтому нам удалось выжить. А потом я устроила пожар. – Я тут же поняла, что не стоило про это говорить, и стала судорожно объясняться: – Не специально – я не специально его устроила. Это вышло случайно. Люди из администрации округа забрали нас и отдали Рутам, Бобу и Далиле, и мы стали их приемными детьми.

Я остановилась. Все молчали. Решив, что они ждут продолжения, я заговорила снова:

– Руты обращались с нами очень хорошо. Мы ходили на терапию к Лизе. Очень часто. Она супер как нам помогла. Я даже недавно к ней ходила. Пришлось идти одной, потому что Эмили отказалась. Несмотря на тяжелое детство, мы выросли нормальными. После окончания школы переехали в отдельную квартиру. Она на Восемьдесят шестой улице. Хорошая квартира. У нас было все нормально. Хотя Эмили страдала.