Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 9)

Первобытные люди, как и мы, различают свои различные состояния сознания; между восприятиями, снами и воспоминаниями они делают разницу так же, как и мы, и они, очевидно, прекрасно знают, когда они спят и видят сны, а когда бодрствуют и воспринимают. Только вот как открывающее реальность восприятие далеко не пользуется в их глазах исключительной привилегией, которой оно обладает в наших. Мир, каким мы его себе представляем, состоит исключительно из материальных и чувственных объектов; следовательно, только те из наших состояний сознания приносят нам об таком мире практические и надежные сведения, которые имеют своей непосредственной причиной материальные и чувственные свойства тел, а именно наши восприятия. Для первобытного человека материальные и чувственные данные, по сути, второстепенны, они являются просто случайным и вторичным способом, которым в определенных случаях мистические свойства проявляются всем. То, что важно в восприятиях, – это коммуникация, которую они устанавливают с невидимым и неосязаемым, с мистическим и оккультным, через материальное, осязаемое и видимое. Но осязаемые и материальные элементы могут сокращаться и даже исчезать; при условии, что мистические свойства продолжат обнаруживать в них свое присутствие и свое действие через чувства, которые они вызывают, другие состояния сознания смогут отвечать реальностям на том же основании, что и восприятия, и даже на лучшем основании, ибо мистические силы проявляются в них, так сказать, обнаженными и в привилегированных формах.

Так объясняется доверие, которое, как мы знаем, первобытные люди оказывают снам. Коммуникация с оккультным, как и восприятие, и коммуникация более непосредственная и более полная, они заслуживают чаще всего того, чтобы им верили и относились к ним как к реальным. Снится ли чероки, что его укусила змея? Его нужно лечить так, как если бы он был укушен на самом деле. Индейцу снится однажды, что он взят в плен в бою; по пробуждении он умоляет своих друзей обращаться с ним как с военнопленным, а затем благодарит их за их жестокости, ибо он полагает, что этот воображаемый плен гарантирует его от слишком реального несчастья, которое его сон ему предвещал (А, 54). Для маори Новой Зеландии видеть сон – это отправляться в reinga (невидимый мир, обитель мертвых), откуда приносят более или менее интересные новости, например, о погоде, которая будет завтра (В, 98). В крайних случаях туземцы Габона допускают, что можно совершить преступление во сне, не сохранив о нем воспоминания.

Точно так же, если нам случается видеть объект, который никто не видит, или слышать звук, который никто не слышит, лучшее, что мы можем сделать, – это поскорее признать, что мы стали жертвами иллюзии, если не хотим, чтобы нас сочли галлюцинирующими, что далеко не похвала. Напротив, первобытный человек считает вполне естественным, что некоторые привилегированные, в силу сопричастности, которая объединяет их с этими существами и этими объектами, одни обладают мистической силой воспринимать объекты или существа, присутствие которых ничто не выдает обычным людям. То, что мы назвали бы галлюцинациями, становится, следовательно, для первобытного человека формой исключительного восприятия и, следовательно, более значимой, чем любая другая. Почти повсюду именно знахари (врачи-колдуны, шаманы), по преимуществу пользуются этой привилегией воспринимать то, что не воспринимает никто другой. В Австралии, чтобы вылечить своих больных, знахарь извлекает из их тела предмет, который виден только ему. В Восточной Сибири буряты верят, что у тяжелобольных детей макушку пожирает своего рода крот или кошка; только шаман может видеть этого зверя. В Мексике тараумара населяют реки большими рогатыми змеями, которых могут видеть только шаманы, и, согласно уичолям, у самок оленей есть рога на голове, как у самцов, но никто этого не видит, кроме шамана. Никто в обществах этого уровня не сомневается ни в реальности силы врачей-колдунов, ни в подлинности того, что только они одни воспринимают (А, 59–60).

Первобытный человек материально очень хорошо различает портрет и модель. Только они похожи для него не так, как для нас, исключительно своими объективными признаками. Они похожи также своими мистическими свойствами. А так как мистические свойства составляют сущностно реальность модели, они составляют также сущностно реальность портрета, и, следовательно, с точки зрения их оккультных сил, которая является главной точкой зрения для первобытного человека, портрет так же реален, как модель, он может заменять ее и играть ее роль, он может, как и она, быть благотворным или грозным. «Я знаю, – говорил о Кэтлине мандан из Северной Америки, – что этот человек поместил в свою книгу много наших бизонов, ибо я был там, когда он это делал, и с тех пор у нас больше не было бизонов, чтобы есть». Чаще всего индейцы не хотят, чтобы делали их портрет. Опасно позволять себя фотографировать: это значит отдать на усмотрение другого часть самого себя. В Центральной Африке то же самое: вождь позволяет себя сфотографировать, просит отправить негатив в Англию и через несколько месяцев заболевает; вокруг него верят, что с фотопластинкой должно быть произошел несчастный случай. Здесь, как и там, предпочитают не находиться в присутствии портретов и не входить в комнату, где они висят на стенах, так как опасаются вредных действий, которые могут от них исходить. Наконец, в Бразилии бороро просят исследователя, который только что нарисовал bullroarers (гуделки), не показывать свои рисунки женщинам: они умерли бы при их виде, как и при виде самих предметов (А, 42–3).

Точно так же, первобытный человек материально не путает слова с названными вещами. И, однако, его отношение к словам совсем не такое, как наше. Имя не является для него простой этикеткой, оно не означает только коллекцию объективных свойств. Оно означает также совокупность мистических свойств и, означая их, оно ими обладает. Оно есть, как существо или вещь, которую оно обозначает, центр сопричастности и постольку сливается с ней или с ним. Произнести имя – это акт всегда важный либо для того, кто его произносит, либо для того, чье имя произносится, ибо произнести имя – это коснуться личности, существа или вещи, это нанести им ущерб, это также вызвать их и заставить появиться, что может иметь свои неудобства. Отсюда все предосторожности, которые принимают первобытные люди с именами людей, животных и предметов. Чероки считает свое имя частью самого себя, как свои глаза или зубы. Тода избегает произносить свое имя и имя другого и, особенно, имя мертвых. Сантал, когда видит леопарда или тигра, кричит «кошка», например, чтобы предупредить своих спутников. В момент инициации или когда он вступает в тайное общество, повсюду индивид получает новое имя (А, 45 сл.). Во многих обществах мужчины и женщины не говорят на одном языке. На охоте, на рыбалке, на войне многие слова запрещены, то есть табуированы. Когда речь идет о королях или вождях, в Малайзии, на Мадагаскаре, принято использовать специальный словарь, непригодный для любого другого лица. В магических, ритуальных, религиозных церемониях часто первобытные люди используют песни и формулы, которые потеряли для них всякий смысл и ценность которых зависит, впрочем, не от этого смысла, а от мистической эффективности, которую все за ними признают (А, 199 сл.).

Наконец, мы теперь понимаем важность, которую первобытный человек придает теням. Как портреты, как слова, тени непосредственно воспринимаются им с мистическими качествами и оккультными свойствами, которые посредством прямой и невыразимой сопричастности привязывают их к личностям.

Следовательно, из-за мистического характера, который представляет для них реальность, внутренний опыт и внешний опыт первобытных людей распределяются и иерархизируются, как мы видим, не по их объективности, а по мистической ценности и значению, которые им приписывают коллективные представления.

Мистические представления, подобные тем, что мы только что описали, само собой разумеется, сопротивляются абстракции и обобщению, как мы их понимаем, основанным для нас существенно и то и другое на рассмотрении и манипулировании объективными признаками. Мистическая мысль по своей природе мало концептуальна. Не материальные свойства, которые им общи, а различные мистические силы, в которых они участвуют, интересуют первобытного человека в объектах и существах.

Уичоль, например, видит, без сомнения, примерно так же, как мы, в кукурузе, олене, hikuli (священное растение его группы) классы, в которые выстраиваются объекты его чувственного опыта, но эти классы предстают его глазам в совершенно ином свете, чем тот, в котором они предстают нашим, и его мысль, как только она делает еще один шаг, приводит его к утверждениям, абсолютно экстравагантным для нас. В силу объективных признаков, которым они отвечают, кукуруза, олень, hikuli являются для нас понятиями достаточно отчетливыми, и нам нужно подняться более или менее высоко по логической лестнице, чтобы найти им общий род. В силу, напротив, тождества их мистических свойств, которое утверждается во всей игре представлений, общих для группы, уичоль сближает кукурузу, оленя и hikuli до такой степени, что идентифицирует их в свою очередь. Мы присутствуем здесь при конституировании мистического рода, основанного на сопричастности входящих в него объектов одной и той же оккультной силе.