Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 11)

Мистический союз, который устанавливается между первобытным человеком и его тотемической группой, делает так, что различие индивида и коллектива гораздо менее ясно и точно для первобытной ментальности, чем для нашей. У арунта центральной Австралии каждый индивид, с одной стороны, является реинкарнацией предка и, с другой стороны, идентифицируется со своим тотемом. Связь не менее тесная между тотемической группой и растением или животным, имя которого она носит: именно церемонии, совершаемые группой, обеспечивают регулярное воспроизводство тотемического вида. Под влиянием экзальтации, вызванной этими церемониями, индивид испытывает с принудительной интенсивностью общность сущности, где он сливается с предком, которого он представляет, со своим тотемом и со своей группой. И так как для первобытной ментальности тотемический вид и его частные представители не различаются более точно, чем индивид и его социальная группа, было бы тщетно чаще всего искать, является ли тотем видом или индивидом: вопрос имеет смысл для нас, он почти не имеет его для первобытного человека. Вот почему, впрочем, для него несколько канюков могут, как мы видели, составлять одного единственного из-за их мистической сопричастности (А, 93 сл.).

Не забудем, что, более того, социальная группа, от которой индивид еще так плохо отличается, состоит не только из живых, как для нас, и из мертвых, как для Конта, но также из почвы, населенной ими, и из произведений этой почвы (В, 235).

Возможно, мы сказали достаточно, чтобы показать неразрешимую сложность сопричастностей, конвергенция которых составляет «душу» первобытного человека, логического монстра, которого наши языки фактически неспособны выразить одним словом.

Для большинства наших современников человек рождается с душой. После его смерти эта душа покидает его тело и покидает в то же время этот мир, чтобы отправиться в другой. Одним и тем же ударом она разрывает все свои связи с органической жизнью и с социальной средой. Без сомнения, спириты верят, что могут вступать в общение с мертвыми, но большинство остается скептиками и считает, что, когда кто-то умер, это надолго.

Соответствующие представления первобытных людей, само собой разумеется, далеки от того, чтобы представлять эту простоту и эту четкость.

Прежде всего, живые и мертвые находятся для них в постоянных отношениях добрых или злых услуг. Есть, конечно, другой мир, где живут мертвые, но между этим другим миром и нашим на самом деле нет точной границы. До такой степени, что мертвые могут доходить до того, чтобы смешиваться с живыми и сливаться с ними. В Северной Америке, у сиу, «мертвые во всем подобны живым… Они не всегда видимы. Иногда их слышат, не видя, хотя они присутствуют в хижине со смертным. Бывает, что они материализуются, берут мужа или жену среди живых, едят, пьют, курят, в точности как если бы они были обычными людьми» (А, 357, цитата из Дорси). Сказать, что ты человек, – значит сказать не то, что ты не животное, а то, что ты не дух, и, когда два чиригуано (Южная Америка) встречаются, они приветствуют друг друга так: «Жив ли ты? – Да, я жив» (В, 57).

С другой стороны, различие между жизнью и смертью не имеет для первобытной ментальности той императивной брутальности, которую оно имеет для нас, не знающих середины между ними двумя. Первобытный человек прекрасно допускает, что можно жить определенным образом, будучи мертвым другим образом. Сопричастности, объединяющие мертвого с обществом живых, не исчезают скопом, чтобы уступить место сопричастностям, объединяющим мертвого с обществом мертвых. Число первых уменьшается, никогда не аннулируясь совсем, по мере того как дата смерти отступает в прошлое. Следовательно, вместо двух простых стадий жизни и смерти, через которые проходит любой человек для нас, нужно вообразить здесь целый цикл последовательных этапов, где человек более или менее жив или более или менее мертв, в зависимости от природы сопричастностей, преобладающих в рассматриваемый момент.

Возьмем, итак, человека во взрослом состоянии и попробуем изобразить главные этапы, через которые он, как считается, проходит в глазах первобытных людей, при условии, конечно, что мы можем действовать здесь только путем приближения, ибо различение этих этапов не обходится без того, чтобы несколько исказить механизм мысли, которую мы анализируем, поскольку ее существенный характер – быть чуждой любой точной и логически определенной дифференциации.

1° Смерть и время, более или менее долгое, протекающее между последним вздохом и похоронами.

Смерть влечет за собой резкий разрыв связей, привязывающих индивида к его группе. Она открывает критический период, когда мертвый больше не является частью своей социальной группы и еще не является частью группы духов. В течение этого периода он находится в болезненной ситуации, и его характер страдает от этого. Он может даже стать опасным, если, например, ему взбредет в голову продолжать вмешиваться в группу или вербовать там компаньонов.

Отсюда, в момент смерти, две возможные позиции окружения. Либо, как мы видели, странным образом торопят похороны, чтобы обеспечить, как мы увидим, мистическое удаление мертвого одновременно с его материальным удалением. Либо, напротив, в присутствии трупа беспокоятся о том, окончательна ли смерть, действительно ли душа ушла навсегда. Как и многие другие племена, карибы, например, действуют посредством призывов и мольб, адресованных душе умершего. Кроме того, они усаживают труп в глубокую яму и в течение десяти дней предлагают ему пищу, прежде чем решиться засыпать яму (А, 363). Это значит впадать, безусловно, из одной крайности в другую.

В любом случае, пока похороны не состоялись, для некоторых племен еще несколько дней после них, мертвый бродит, особенно ночью, в окрестностях тела. Похороны имеют именно целью и следствием положить конец этой ситуации, мучительной для мертвого, тревожной для живых, обеспечивая ему место в группе духов, освящая его отделение от общества живых и регулируя его новые отношения с социальной группой.

2° Период, очень переменной длительности (от нескольких недель до нескольких месяцев и даже дольше), который протекает между похоронами и окончанием траура, то есть церемонией, которая окончательно обрывает отношения между мертвым и теми, кто был с ним специально связан в социальной группе.

Мертвый больше не бродит вокруг живых, готовый наслать на них болезнь и смерть, но не всякая связь разорвана между группой живых и им. Он приходит и уходит, обитая одновременно в своей могиле и в местах, где он жил, очень внимательный во всяком случае к поведению своих близких по отношению к нему (Австралия). Поэтому остаются в контакте с ним через уход за его могилой, через праздники, отмечаемые на ней (Новая Гвинея), и через погребальные песни (бороро). В течение года ему приносят каждый день пищу (племена Калифорнии) (А, 372).

Но вторая церемония, финальная церемония окончательно разрывает эти последние связи мертвого и его группы. В Индонезии, в Америке, в Африке многочисленны факты, демонстрирующие, что смерть совершается в два такта, второй из которых, завершающий ее, и есть именно конец траура (А, 374). Если эта финальная церемония чаще всего довольно поздняя, то это потому, что для ее празднования нужно ждать, пока тело полностью разложится и превратится в скелет. Она освящает развоплощение. И известно достаточно хорошо, что в Китае, в Лоанго, в Восточной Африке мертвые, чье тело не разлагается, составляют привидения особенно грозные (А, 377). То, что мы называем союзом души и тела, продолжается, следовательно, для первобытного человека, в условиях, плохо определимых для нас, далеко за пределы момента смерти.

3° Период неопределенной длительности, когда мертвый ждет своей реинкарнации;

4° Рождение и время, переменной длительности, которое протекает между рождением и наречением имени.

Мертвый теперь отделен окончательно от группы и, однако, всякое взаимное влияние не устранено из-за этого. Ибо социальная группа чувствует себя в самой тесной зависимости от своих мертвых вообще. Австралиец, полный религиозного уважения к своим предкам, допускает, что они одновременно и ушли в другой мир, и присутствуют в священных предметах, которые их изображают, и присутствуют также в точке почвы, которая является центральным местопребыванием тотемических душ (А, 397).

Как бы то ни было, именно из этих мертвых берутся души новых детей. Рождение – это не появление нового индивида, это реинкарнация предшествующего индивида. У каждого клана есть ограниченное число индивидов, имен, душ и ролей, и душа реинкарнируется со своим именем и своей ролью. Рождение происходит, когда дух, принадлежащий к нужной тотемической группе, вселился однажды в женщину, проходившую поблизости от соответствующего тотемического центра (Австралия).

Но рождение, которое, как и смерть, является переходом от одной формы жизни к другой, совершается, как и смерть, в несколько тактов. Речь идет о том, чтобы восстановить между реинкарнированным духом и его группой совокупность сопричастностей, которые реализуют человека. При рождении сопричастность ребенка к группе еще очень ограничена. Отсюда частота инфантицида у первобытных людей: ребенок едва существует, и его смерть едва ли смерть, она не влечет за собой церемоний, необходимых при смерти взрослого, умерший ребенок возвращается без лишних формальностей в свою позицию ожидания реинкарнации. Смерть для него лишь отсрочка, совершенно временная. Если ребенок допущен к жизни, первая система сопричастностей принимает его, которая обеспечивается всеми обрядами, соблюдаемыми его родителями в отношении него. Но, чтобы он вышел окончательно из этой ситуации неопределенной и промежуточной, нужно, чтобы ему дали имя. В действительности, так как он является воплощением предка, не может быть речи о том, чтобы произвольно выбрать ему имя, нужно найти имя, которое ему принадлежит. Отсюда целая серия практик, предназначенных для того, чтобы открыть это имя и, в то же время, этого предка. Определение его имени обеспечивает ребенку его место в группе. Во многих низших обществах каждый важный этап социальной жизни, влекущий новые сопричастности, влечет коррелятивно наречение нового имени.