В любом случае, образы мышления и действий всех первобытных людей имеют, по крайней мере для нас, общий характер. Сегодня, как и вчера, они в целом поражают белых своей странностью. Каким бы утонченным ни было наше историческое чувство, как бы мы ни были расположены регистрировать различия между людьми в зависимости от времени и места, наш здравый смысл, наша логика, наш опыт, наша мораль сталкиваются здесь с проявлениями столь обескураживающими, что нам трудно допустить, чтобы существа, устроенные как мы, могли дойти до того, чтобы думать и действовать столь непостижимым и порой столь скандальным образом. Несколько примеров будет достаточно, чтобы показать, до какой степени странности идей и поведения может дойти первобытный человек.
Первобытные люди смешивают то, что мы различаем. – Изображение равноценно оригиналу: вдова, рожающая ребенка от статуи своего мужа; деревянная собака, пускающаяся наутек; художник, узнающий одну из своих работ в лошади, встреченной на улице, – вот события вполне естественные для китайских авторов и их читателей (А, 41). – Тень равноценна личности: на островах Фиджи наступить на чью-то тень означает нанести смертельное оскорбление, а китаец предусмотрительно отходит в сторону в момент, когда закрывают гроб, чтобы его тень не оказалась там запертой (А, 50). – Сон равноценен реальности: африканский вождь видит во сне, что путешествует в наши страны, по пробуждении он одевается по-европейски, и подданные поздравляют его со счастливым возвращением (В, 101); индейцу снится, что миссионер, живущий в 150 милях от него, приходит ночью украсть у него три тыквы, и он, несмотря на расстояние, прибегает требовать возмещения (В, 105). – Разные вещи и существа считаются фактически идентичными: бороро (Бразилия) говорят, что они попугаи, точно так же, как мы говорим, что Сократ – человек (А, 77); для уичолей (Мексика) кукуруза, олень и их священное растение hikuli – одна и та же вещь; олень, который есть зерно и hikuli, является также пером, как змеи, облака, хлопок, и он настолько перо, что волосы его хвоста иногда служат для оперения ритуальных стрел (А, 131 сл.). – Несколько индивидов могут составлять одного: во многих индейских деревнях Калифорнии ежегодно приносят в жертву канюка, и туземцы верят, что все эти канюки, убитые в один день, являются одной и той же птицей (А, 101); днем, рассказывает конголезец, вы пьете, не зная того, с колдуном, вечером крокодил утаскивает жителя деревни, ночью дикий кот разоряет ваш курятник, на самом деле колдун – это крокодил, так же как он и кот (В, 44).
Напротив, первобытные люди различают то, что мы смешиваем. – Смерть для них не то, что для нас. Чтобы мы сказали о человеке, что он умер, нужно, чтобы его сердце больше не билось, чтобы дыхание остановилось. Самые религиозные из нас едва ли различают момент, когда душа покидает тело, и момент, когда тело перестает жить. На островах Фиджи, в Западной Африке эти два момента не смешиваются. Смерть наступает, как только случается первый, который иногда надолго предшествует второму. Так, вы можете еще дышать, ваше сердце может еще биться, вы можете даже еще есть, пить, говорить: если ваша душа считается ушедшей, вас считают вполне умершим, и дело настолько верное, что без промедления начинают ваш погребальный туалет (В, 58). – Нам случается, когда обстоятельства того требуют, различать исполнителя и подстрекателя преступления, но, если мы знаем исполнителя, мы всегда уверены, что знаем по крайней мере одного из виновных. Вот, напротив, австралийцы, атакованные отрядом, принадлежащим к соседнему племени. Один из них убит у них на глазах. У них не может быть никаких сомнений в личности нападавших. Тем не менее, они ведут себя так, как будто не знают виновных, и прибегают для их обнаружения к гадательным практикам, которые указывают им на третье племя как на убийц. Они нападают на это племя, убивают одного из его членов и оставляют настоящих убийц в покое (А, 326).
Первобытные люди видят причины (этот последний пример нам уже показывает это) там, где мы никогда не додумались бы их искать. – В Конго засуха приписывается один раз шапочке, которую миссионеры носили во время богослужения, другой раз – их длинным рясам; высадка белой лошади считается причиной торгового кризиса (А, 70). – В Новой Гвинее вспыхивает эпидемия. Туземцы обвиняют в ней миссионера и его жену, чьей казни они тщетно требуют. Они отыгрываются на баране миссионера, которого приносят в жертву, затем на двух его козах, наконец, поскольку эпидемия не прекращается, на портрете королевы Виктории, висящем некоторое время в столовой миссии (А, 71). – Девушка расчесывает волосы вне дома; миссионер надевает снегоступы перед выходом; дети подражают крику диких гусей; моют морской водой шкуру горной козы; тащат труп ежа по снегу: все это причины плохой погоды в Британской Колумбии (В, 296). – Чтобы преуспеть в охоте, в Британской Гвиане индеец сажает bina, заставляет своих собак глотать корни и листья, подвергает их, кроме того, порой болезненным операциям, и, наконец, мучает себя сам, давая кусать себя ядовитым муравьям и натираясь гусеницами, раздражающими кожу (А, 268). – В Новой Гвинее, чтобы заставить расти ямс, молодые и старые, мужчины и женщины, раскачиваются с пением на качелях, и рассказывать народные легенды разрешается только в момент, когда семена прорастают, так как эти рассказы созданы именно для того, чтобы благоприятствовать вегетации (В, 355).
Но это, так сказать, способы быть удачливым на охоте или иметь хороший урожай, весьма удивительные. Однако поведение первобытных людей может быть еще более обескураживающим. В первой четверти прошлого века Эрл поселяется в Новой Зеландии. Туземцы проявляют скрупулезную честность: все, что принадлежит европейцам, находится в пределах их досягаемости, они не крадут ровным счетом ничего. В доме случается пожар. Тут же соседи подвергают его разграблению. Впрочем, это правило: как только случается несчастье, собственные друзья набрасываются на жертву и лишают ее того, что у нее осталось. Эрл ничего не понимает (В, 327). Мы не понимаем больше его. Только что мы могли хотя бы сказать себе: абсурдно воображать, что, раскачиваясь, помогаешь растениям расти, но, раз уж это вообразили, делать это не абсурдно. Здесь же мы действительно больше не видим, что должны воображать честные люди, привыкшие уважать чужое добро, чтобы так злоупотреблять несчастьем.
Таковы, проиллюстрированные несколькими примерами, самые заметные и поразительные особенности, которыми первобытная ментальность отличается от нашей и которые в совокупности составляют проблему, решение которой предстоит найти.
II
Все люди похожи друг на друга, и, по сути, существует лишь один способ мыслить. Точнее говоря, все люди похожи на нас, и нет другого способа мыслить, кроме нашего. Такова, безусловно, позиция ума, наиболее естественная для нас и навязывающаяся нам до всякого размышления. Она имеет свою истину и свою практическую ценность: мы постоянно ставим себя на место других и извлекая из этого пользу для ориентации нашего поведения. Но она далека от того, чтобы предлагать нам те же гарантии с научной точки зрения: чем больше мы удаляемся от самих себя во времени и пространстве, тем труднее нам утверждать вместе с Арлекином, что человечество создано по образу нашей маленькой семьи, не заботясь одновременно о предоставлении доказательств.
Но оговорки, которые предполагает эта точка зрения, уточнялись лишь с опытом. Как это было естественно, начали с того, что приняли ее для суждения о первобытной ментальности и, даже не потрудившись сказать об этом, рассуждали в общем так: поскольку первобытные люди – такие же люди, как мы, они должны также мыслить, как мы. Между человеческими умами речь могла идти лишь о количественных различиях. Раз уж первобытные люди отличались такими экстравагантностями в идеях и поведении, нужно было, чтобы эти различия были не в их пользу. Следовательно, их ментальная активность была низшей формой нашей. Подчиненная тем же условиям, она осуществлялась по тем же законам, но в этом осуществлении ей не хватало одновременно силы, точности и уверенности. Так, первобытные люди позволяли обманывать себя ассоциациями идей, наивным использованием принципа причинности, софизмом post hoc ergo propter hoc (после этого – значит по причине этого); они грешили путаницей, невежеством, глупостью, леностью и слабоумием. Одним словом, они были как большие дети. Но в их немощи и недостаточности опыт, который у них начинался, разум, который пробовал себя в них, были тем же разумом и тем же опытом, которые счастливое стечение обстоятельств привело у цивилизованных народов к совершенству, нам известному.
Этот взгляд нашел свое самое полное и систематическое применение в анимистической теории Тайлора, Фрэзера и Эндрю Лэнга. Согласно им, первобытный человек, как и ребенок, одушевляет все, что его окружает, и населяет вселенную духами, в добровольном действии которых все явления находят свою причину и объяснение. С этого момента в каждом частном случае речь идет лишь о том, чтобы поставить себя на место первобытного человека и вообразить вместе с ним духов за реальностями, которые предстают перед нашими глазами так же, как перед его. Поскольку его ум и наши ведут свои операции одинаковым образом, как только мы восстановили отправную точку, нам позволено восстановить игру сопоставлений и умозаключений, которые проясняют и оправдывают его мысли и действия. Этот способ объяснения показал неисчерпаемую плодовитость. Редкие факты устояли перед ним. Правда, возможно, это постоянство в успехе связано скорее с изобретательностью интерпретаторов, чем с надежностью метода.
