Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 22)

Аналогично, существуют общие черты у всех человеческих обществ, по которым они отличаются от других животных сообществ: в них говорят на языке, передаются традиции, поддерживаются институты. Следовательно, высшие ментальные функции везде имеют фонд, который не может не быть одинаковым. Но, признавая это, человеческие общества, как и организмы, могут иметь структуры, глубоко отличающиеся друг от друга, а следовательно, иметь соответствующие различия в высших ментальных функциях. Поэтому следует отказаться от того, чтобы заранее сводить ментальные операции к единому типу, какие бы общества ни рассматривались, и объяснять все коллективные представления одним и тем же психологическим и логическим механизмом. Если верно, что существуют человеческие общества, отличающиеся друг от друга по своей структуре так же, как беспозвоночные отличаются от позвоночных животных, то сравнительное изучение различных типов коллективной ментальности является столь же необходимым для науки о человеке, как сравнительная анатомия и физиология для биологии.

Нужно ли говорить, что это сравнительное исследование, задуманное таким образом в его общности, представляет собой в настоящее время непреодолимые трудности? В нынешнем состоянии социологии нечего и думать о том, чтобы предпринять его. Определение типов ментальности является столь же сложным, как и определение типов общества, и по тем же причинам. То, что я попытаюсь здесь сделать в качестве опыта или введения, – это предварительное изучение наиболее общих законов, которым подчиняются коллективные представления в низших обществах, и более специально в самых низших известных нам обществах. Я постараюсь составить, если не тип, то по крайней мере совокупность черт, общих для группы родственных друг другу типов, и таким образом определить существенные черты первобытной ментальности, свойственной низшим обществам.

Чтобы лучше выявить эти черты, я сравню эту ментальность с нашей, то есть с ментальностью обществ, вышедших из средиземноморской цивилизации, где развились рационалистическая философия и позитивная наука. Есть очевидное преимущество, для первого наброска сравнительного исследования, в выборе двух ментальных типов, доступных нашим изысканиям, между которыми дистанция максимальна. Именно между ними существенные различия будут видны лучше всего, и следовательно, у них будет меньше шансов ускользнуть от нашего внимания. Кроме того, отправляясь от них, можно будет легче всего приступить затем к изучению промежуточных или переходных форм.

Даже будучи ограниченной таким образом, эта попытка несомненно покажется слишком дерзкой и ее успех – сомнительным. Она остается незавершенной, ставит несомненно больше вопросов, чем решает, и оставляет без решения не одну крупную проблему, которую лишь затрагивает. Я этого не игнорирую, но в анализе столь неясной ментальности я счел предпочтительным ограничиться тем, что представлялось мне наиболее ясным. С другой стороны, что касается нашей собственной ментальности, которая должна служить мне лишь термином для сравнения, я буду рассматривать ее как достаточно хорошо определенную трудами философов, логиков и психологов, древних и современных, не предрешая того, что последующий социологический анализ может изменить в результатах, полученных ими к настоящему времени. Таким образом, предметом моего исследования остается изучение коллективных представлений низших обществ и ментального механизм, регулирующего их игру.

Но эти самые представления и их связи известны нам лишь по институтам, верованиям, мифам, обычаям низших обществ; а все это, в свою очередь, как нам дано? Почти всегда из рассказов путешественников, моряков, натуралистов, миссионеров – словом, по документам, собранным в этнографических сборниках Старого и Нового Света. Нет ни одного социолога, которому не пришлось бы задаваться вопросом о ценности этих документов: это капитальная проблема, к которой применимы обычные правила критики и которую я не могу здесь обсуждать. Однако я должен заметить, что забота о научном наблюдении за низшими обществами посредством объективного, точного, тщательного метода, словом, настолько похожего на метод ученых при определении явлений природы, насколько это возможно, возникла совсем недавно. И по иронии судьбы, теперь, когда она возникла, у нее почти нет объекта. Прошлый век стал свидетелем невосполнимых потерь для сравнительного изучения человеческих обществ. Стремительно, в самых разных регионах, вымерли общества, чьи институты представляли бы огромный интерес для этой науки. А те низшие общества, что еще сохранились, обречены на скорое исчезновение: хорошим наблюдателям следует поторопиться.

Огромная масса более древних наблюдений далеко не компенсирует того, что мы теряем таким образом. За редким исключением факты, собранные мимоходом путешественниками, просто пересекающими страну, имеют очень малую ценность. «Эти путешественники, – справедливо говорит майор Пауэлл, – могут рассказать нам об институтах племенного общества не больше, чем дать точное описание флоры страны, фауны региона или геологического строения континента»12. Чаще всего и те, кто первыми видел эти низшие общества, даже если они долго там жили, были озабочены чем угодно, но не предоставлением точного, достоверного и по возможности полного описания институтов и обычаев, которые представали перед ними. Они записывали то, что казалось им наиболее примечательным, наиболее странным, то, что больше всего разжигало их любопытство. Они описывали это с большим или меньшим успехом. Но собранные таким образом наблюдения оставались для них чем-то второстепенным и никогда не были главной причиной их пребывания в этих обществах. Кроме того, они нисколько не смущались одновременно интерпретировать факты, которые описывали: сама идея о подобном стеснении была им чужда. Как они могли догадаться, что большинство их интерпретаций были искажениями смысла, и что «первобытные люди» и «дикари» почти всегда с ревностной тщательностью скрывают самое важное и священное в своих институтах и верованиях?

Однако, как хорошо показал Тайлор, в свете того, что мы знаем сегодня, многие из этих старых наблюдений проясняются и корректируются. Есть даже такие, которые становятся весьма ценными: например, записи некоторых миссионеров, которые долго жили в описываемом ими обществе, которые почти усвоили его дух и у которых мы можем без особого труда отделить само наблюдение от предвзятых идей, которые в него вплетаются. Таковы, среди прочих, отцы-иезуиты, первыми вступившие в контакт с индейскими племенами Северной Америки; в XVIII веке – Добрицхоффер у абипонов; позже – Тернер на Самоа, Кодрингтон в Меланезии и т. д. Наблюдатели такого рода имели преимущество в том, что не знали никакой социологической теории, и часто их рассказы имеют тем большее значение для нас, что они сами не понимают ничего из того, о чем сообщают. В то же время она часто бывает досадно неполной и умалчивает именно о существенных моментах.

Этим зарисовкам, точность которых никогда не бывает достоверной и которые их авторы иногда ретушировали или дополняли de chic (от себя, из головы) в соответствии со вкусами времени, наблюдения, сделанные сегодня профессиональными этнографами, противостоят как хорошие фотографии. Действительно, сотрудники Бюро этнологии Смитсоновского института в Вашингтоне и, как правило, современные исследователи используют фотоаппарат, а также фонограф, как незаменимые инструменты. Именно к этим осведомленным о трудностях своей задачи исследователям, обученным методам, позволяющим приступить к ней с наибольшими шансами на успех, мы предпочтительно будем обращаться за нашими документами. И все же здесь никогда не следует забывать об осторожности, требуемой критикой. Многие из них – миссионеры, католики или протестанты, и они остаются убежденными, подобно своим предшественникам в прошлых веках, что дикари сохранили от Бога какие-то рудименты естественной религии и обязаны дьяволу своими самыми предосудительными практиками. Многие также, будь то священнослужители или миряне, читали труды Тайлора и Фрэзера и стали их учениками. Ставя перед собой с этого времени задачу дать новую проверку теориям своих учителей, они наблюдают предвзятыми глазами. Недостаток становится совершенно серьезным, когда они отправляются с подробным опросником, составленным в духе школы. Своего рода ширма мешает им отныне воспринимать любой факт, который не упомянут в опроснике, и в их отчетах о том, что они видят, предвзятая интерпретация больше не отделяется от самих фактов.

Глава I | Коллективные представления в восприятии первобытных людей и их мистический характер

I

Прежде чем приступить к поиску наиболее общих законов, управляющих коллективными представлениями низших обществ, возможно, нелишним будет кратко определить существенные черты этих представлений и тем самым предупредить почти неизбежные двусмысленности. Терминология, используемая при анализе умественных функций, адаптирована к тем функциям, которые философы, психологи и логики констатировали и определили в нашем обществе. До тех пор, пока признается, что эти функции идентичны во всех человеческих обществах, никаких трудностей не возникает: одна и та же терминология может применяться повсюду, с той лишь оговоркой, что «дикари» обладают ментальностью скорее детей, нежели взрослых. Но если отказаться от этого постулата – а у нас есть самые веские основания считать его необоснованным, – тогда термины, деления и классификации, используемые для анализа наших умественных функций, более не подходят для функций, которые от них отличаются, а, наоборот, становятся источником путаницы и ошибок. Для изучения ментальности первобытных людей, являющегося новым делом, возможно, потребовалась бы и новая терминология. По крайней мере, совершенно необходимо уточнить то новое значение, которое должен принимать ряд общепринятых выражений, когда они применяются к предмету, отличному от того, который они обозначали до сих пор.