Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 20)

Таким образом у него формируется, без всякого усилия рефлексии, лишь благодаря игре ментального механизма, тождественного у всех, некая «философия», инфантильная, без сомнения, и грубая, но совершенно последовательная в самой себе. Он не задает себе ни одного вопроса, который не решал бы тотчас же к своему полному удовлетворению. Если бы, внезапно, весь опыт, который передавался поколениями на протяжении веков, вдруг стерся, если бы мы оказались лицом к лицу с природой как настоящие «первобытные люди», мы бы безошибочно построили «натуральную философию», тоже первобытную, и эта философия была бы универсальным анимизмом, безупречным с логической точки зрения, учитывая то небольшое количество позитивных данных, которыми мы бы располагали.

Таким образом, анимистическая гипотеза является в этом смысле непосредственным следствием аксиомы, доминирующей в работах английской антропологической школы, аксиомы, которая, по нашему мнению, помешала ей прийти к позитивной науке о высших ментальных функциях, куда сравнительный метод, казалось бы, должен был ее привести. Ибо, объясняя с помощью этой гипотезы сходство институтов, верований и практик в самых различных низших обществах, она не заботится о доказательстве того, что высшие ментальные функции тождественны в этих обществах и в нашем. Аксиома заменяет ей доказательство. То, что в человеческих обществах возникли мифы, коллективные представления, подобные тем, что лежат в основе тотемизма, как и вера в духов, во внешнюю душу, в симпатическую магию и т. д. – это с необходимостью вытекает из структуры «человеческого духа». Законы ассоциации идей, естественное и непреодолимое использование принципа причинности должны были породить вместе с анимизмом эти коллективные представления и их связи. В этом заключается лишь спонтанная игра неизменного логического и психологического механизма. Ничто не объясняется лучше, при условии, если допустить, как это имплицитно делает английская антропологическая школа, что этот механизм ничем не отличается в низших обществах от того, каков он у нас.

Нужно ли это допускать? Это мне и предстоит исследовать. Но уже сейчас очевидно, что если бы эта аксиома была подвергнута сомнению, то анимизм, который на ней основывается, был бы тем самым подвергнут подозрению и ни в коем случае не мог бы служить ей доказательством. Нельзя без порочного круга объяснять спонтанное возникновение анимизма у первобытных людей определенной ментальной структурой и утверждать существование у них этой ментальной структуры, опираясь на то же самое спонтанное возникновение анимизма. Аксиома и ее следствие не могут взаимно предоставлять друг другу свои доказательства.

IV

Правда, остается еще возможность того, что анимистическая гипотеза подтверждается фактами и что она достаточно объясняет институты и верования низших обществ. Именно на это Тайлор, Фрэзер, Эндрю Лэнг и многие другие представители школы употребили столько же знаний, сколько и таланта. Трудно представить себе, для того, кто их не читал, необычайное изобилие документов, которые они приводят в поддержку своего тезиса. Однако в этой обильной аргументации необходимо различать два момента. Первый, который можно считать установленным, – это наличие тех же институтов, верований, практик в большом числе обществ, весьма удаленных друг от друга, но аналогичного типа. Из чего правомерно делают вывод о наличии одного и того же ментального механизма, производящего одни и те же представления: слишком ясно, что сходства такого рода, столь частые и столь точные, не могут быть случайными. Но накопление фактов, которое является решающим в этом первом пункте, не имеет той же ценности, когда речь идет о доказательстве того, что эти представления берут свое начало в анимизме, в этой спонтанной «натуральной философии», которая была бы как бы первой реакцией человеческого духа на запросы опыта.

Несомненно, полученное таким образом объяснение каждого верования или каждой практики в целом правдоподобно, и всегда можно вообразить работу ментального механизма, которая породила бы их у первобытного человека. Но оно лишь правдоподобно. А разве первое правило благоразумного метода не состоит в том, чтобы никогда не принимать за доказанное то, что является лишь правдоподобным? Столько опытов предупреждало ученых, что правдоподобное редко бывает истинным! Осторожность в этом отношении одинакова у лингвистов и физиков, в так называемых моральных науках, как и в естественных. Разве у социолога меньше причин быть недоверчивым? Сам язык антропологов, форма их доказательств ясно показывают, что они не выходят за пределы правдоподобного, а количество приводимых фактов ничего не прибавляет к доказательной силе их рассуждений.

Обычай разрушать оружие умершего, его одежду, предметы, которыми он пользовался, сам его дом, иногда приносить в жертву его рабов и жен является почти универсальным в низших обществах. Как это объяснить? «Этот обычай, – говорит Фрэзер3, – может4 происходить из идеи, что мертвые гневались/обижались на живых, которые их лишали (имущества). Идея о том, что души разрушенных таким образом предметов отправляются к мертвым в страну душ, менее проста и, вероятно5, более поздняя». Несомненно, этот обычай может возникнуть таким образом; но он может возникнуть и иначе. Гипотеза Фрэзера не навязывается, исключая любую другую, и сама его фраза это признает. Что касается общего принципа, на который опирается Фрэзер и который он прямо формулирует немного дальше: «В эволюции мысли, как и в эволюции материи, самое простое является первым во времени»6, – он, несомненно, проистекает из системы Г. Спенсера, но от этого не становится более достоверным. Я сомневаюсь, что это можно доказать в отношении материи. Что же касается «мысли», то известные нам факты скорее склонны опровергнуть это. Фрэзер, похоже, смешивает здесь «простое» с «недифференцированным». Но мы увидим, что языки, на которых говорят в наименее развитых известных нам обществах (австралийцы, абипоны, жители Андаманских островов, огнеземельцы и т. д.), представляют собой крайнюю сложность. Они гораздо менее «просты», хотя и гораздо более «первобытны», чем английский язык.

Другой пример, взятый из той же статьи Фрэзера7. Существует очень распространенный в самых разных регионах и во все времена обычай класть в рот покойнику зерно, либо монету или кусочек золота. Фрэзер приводит значительное количество документов, подтверждающих это. Затем он объясняет это так: «Первоначальный обычай мог заключаться в помещении пищи в рот умершего; позже он был заменен на драгоценный предмет (монету или нечто подобное), чтобы позволить умершему самому купить себе пищу». Объяснение правдоподобно. Но в одном случае, который мы можем проверить, оно неверно. Этот обычай, действительно, существует в Китае с незапамятных времен, де Гроот приводит нам, основываясь на древних китайских текстах, его истинную причину. Золото и нефрит – это вещества, которые существуют бесконечно долго. «Это символы небесной сферы, которая неизменна и неразрушима, нетленна и не подвержена порче. Следовательно, золото и нефрит (а также жемчуг) наделяют жизненной силой людей, которые их глотают. Иными словами, они усиливают интенсивность их душ (shen), которые, как и небо, состоят из субстанции Ян: они защищают мертвых от тления и способствуют их возвращению к жизни»8. Надо идти еще дальше. «Даосы и авторы медицинских трудов утверждают, что тот, кто глотает золото, нефрит или жемчуг, не только продлевает свою жизнь, но и обеспечивает существование своего тела после смерти, спасая его от гниения. Само существование этой доктрины подразумевает, что, в умах ее авторов, shen, которые обретают бессмертие, проглатывая подобные вещества, продолжают использовать свое тело после смерти и переносятся в область бессмертных, в том числе телесно. Это проливает новый свет на обычай, общий для древних и современных людей, предохранять мертвых от тления, помещая три драгоценных вещества в их рот или в другое отверстие: это была попытка сделать их shen»9. К слову, мертвым дают с собой на что купить в другом мире; но это кладут им не в рот. Речь здесь идет о веровании, аналогичном тому, которое заставляет искать в Китае самые твердые породы дерева или, вернее, вечнозеленые деревья для гробов: эти деревья содержат больше жизненного начала и передают его телу, находящемуся в гробу: это случаи, которых встречается так много, сопричастности через контакт10.

Этих двух примеров, без сомнения, будет достаточно: можно было бы привести множество других аналогичных. «Объяснения» английской антропологической школы, будучи всегда лишь правдоподобными, всегда остаются подверженными коэффициенту сомнения, варьирующемуся в зависимости от случая. Они принимают как данность, что пути, которые нам кажутся естественно ведущими к определенным верованиям и к определенным практикам, суть именно те самые, по которым прошли члены обществ, где эти верования и практики проявляются. Нет ничего более рискованного, чем этот постулат, который, возможно, не подтверждается и в пяти процентах случаев.

Во-вторых, факты, которые предстоит объяснить: институты, верования, практики – это социальные факты по преимуществу. Не должны ли представления и связи представлений, которые подразумевают эти факты, обладать тем же характером? Не являются ли они по необходимости «коллективными представлениями»? Но тогда анимистическая гипотеза становится подозрительной, а вместе с ней и постулат, на котором она основывалась. Ведь гипотеза и постулат вводят в действие ментальный механизм лишь индивидуального человеческого духа. Коллективные представления – это социальные факты, так же как и институты, которым они служат объяснением: а если современная социология твердо установила какой-либо момент, так это то, что социальные факты имеют свои собственные законы, законы, которые анализ индивида как такового никогда не смог бы позволить познать. Следовательно, притязание на «объяснение» коллективных представлений одним лишь механизмом ментальных операций, наблюдаемых у индивида (ассоциация идей, наивное использование принципа причинности и т. д.), – это попытка, обреченная на провал заранее. Поскольку существенные данные проблемы игнорируются, неудача неизбежна. Да и к тому же, можно ли в науке использовать идею индивидуального человеческого духа, предполагаемого девственно чистым от всякого опыта? Стоит ли пытаться выяснить, как этот дух представлял бы себе природные явления, происходящие в нем самом и вокруг него? На самом деле у нас нет никакого способа узнать, чем был бы такой дух. Как бы далеко мы ни восходили в прошлое, какими бы первобытными ни были наблюдаемые общества, мы всегда встречаем только социализированные умы, так сказать, уже занятые множеством коллективных представлений, которые передаются им традицией и истоки которых теряются во мраке времен.