Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 1)
Люсьен Леви-Брюль
Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах
Первобытная ментальность | Шарль Блондель
Предисловие
Более четырехсот лет рассказы исследователей, миссионеров и путешественников не переставали развлекать западных читателей историями об этих странных людях, которых называли «дикарями». При описании их необычайных нравов воображение разыгрывалось. Впрочем, считалось, что их знают достаточно хорошо, полагаясь на прочитанное. И отношение, которое, не задумываясь, принимали к этим далеким и почти легендарным человечествам, наивно отражало господствующие заботы каждой эпохи.
В XVIII веке, например, не умолкали разговоры о «добром дикаре» (
У многих современников Руссо, даже больше, чем у него самого, восхищение естественным человеком, каким предстает дикарь, сочетается с сатирическим намерением, направленным против наших цивилизованных нравов и институтов. Стоит ли напоминать о таитянах Дидро в «Дополнении к путешествию Бугенвиля» и о множестве других полуфилософских, полуэтнографических фантазий того же рода? Даже иллюстрации к описаниям путешествий конца XVIII и начала XIX века позволяют судить по грациозным и предупредительным жестам «дикарей», встречающих белых, высаживающихся на их остров, о чувствах доброжелательности и естественной вежливости, которыми они воодушевлены.
Несколько позже вошла в моду тенденция рассматривать их скорее как дегенератов, у которых естественный свет разума и совести померк.
Наконец, к XX веку пришло осознание того, что для того, чтобы узнать «дикарей», было бы, возможно, полезно их изучать. Чувство скромное и разумное, которому способствовали обстоятельства. К этому подводил прогресс психологии. Уже Рибо жаловался, что психология его времени избирает своим объектом лишь «белого человека, взрослого и цивилизованного». С другой стороны, социология, чтобы стать позитивной, нуждалась в применении сравнительного метода и, следовательно, в сопоставлении типов обществ, максимально удаленных друг от друга. Наконец, колониальные державы поняли, что освоение тропических стран остается иллюзорным без активного содействия туземцев. Но это содействие, в свою очередь, зависит от знания их ментальности администраторами и от политики разумной симпатии, к которой они придут.
Поэтому сегодня существует одновременно научный и политический интерес высочайшей важности в том, чтобы как можно глубже проникнуть в «ментальность первобытных людей». До какой степени нам это удалось на данный момент? В какой мере мы понимаем, что они думают и как они думают?
На этот вопрос никто не смог бы ответить лучше, чем доктор Шарль Блондель, чьи прекрасные работы о «Болезненном сознании» (
Введение
Изучение образов мышления и действий, свойственных племенам, которые до прихода белых занимали исключительно Центральную и Южную Африку, Америку и Океанию, и которые частично занимают их и сегодня, началось с открытия территорий, ими населенных. С самого начала исследователи и миссионеры не упускали случая отметить в своих рассказах странности, поразившие их в речах и поведении туземцев. Отсюда – первая документация, полная неопытности и неточностей, но далеко не лишенная ценности, так как никакая теория не привносит в нее своих предубеждений.
Уже более полувека в Англии, Америке, Германии, Франции прогресс колониальной экспансии, распространение любопытства ученых на объекты, до того времени скорее зарезервированные для моралистов, изобретение антропологии и этнографии обусловили публикацию работ, с каждым днем все более многочисленных, о первобытной ментальности. Отсюда – документация нового рода, на этот раз осведомленная и систематическая, но которая, в свою очередь, не может быть принята без оговорок, ибо наблюдатели, как бы методичны они ни были и как бы ни старались ничего не упустить, порой совершенно искренне ищут в фактах прежде всего подтверждение предвзятых идей, смешивают значение, которое они им приписывают, с их описанием, и даже не видят их, когда не ожидают их увидеть.
Впрочем, первобытные люди думают и ведут себя совершенно иначе, чем мы, они говорят на языках, сильно отличающихся от наших. Поэтому даже самому беспристрастному исследователю весьма трудно не исказить в той или иной мере при переводе или описании то, что он слышал или видел у первобытных людей. Каким бы надежным ни был здесь свидетель, следует всегда с большой осторожностью использовать его свидетельства, точность которых всегда может быть лишь приблизительной.
В любом случае, какие бы предосторожности ни требовало их использование, невозможно изучать первобытную ментальность, не обращаясь к двум классам документов, которые мы только что указали, и, особенно, ко второму.
Если, по крайней мере во Франции, изучение образов мышления и действий, свойственных первобытным людям, сегодня является в какой-то мере делом Леви-Брюля, то причина этого кроется не в документации, которая является и не могла не быть общей у него с его предшественниками, такими как Тайлор и Фрэзер, а в оригинальности метода, им открытого, и выводов, сделанных им в двух уже ставших классическими трудах (
Вместо того чтобы с большим или меньшим успехом воображать те окольные пути, которыми мы сами пришли бы к тому, чтобы думать и действовать как первобытные люди, Леви-Брюль ясно увидел опасность принятия как должного того, что человеческий разум везде и всегда идентичен, и имплицитного признания само собой разумеющимся того, что на самом деле является вопросом. Идентично ли мышление первобытного человека нашему? Мы не можем знать этого заранее, и только факты вправе сказать нам об этом. Но, будучи опрошенными должным образом и без предвзятой идеи, они учат нас, наоборот, что первобытная ментальность не является просто капризным и инфантильным продуктом умов, блуждающих вслепую по путям, которые нам знакомы. Сложная и когерентная (связная) по-своему, она имеет свои собственные характеристики и законы. Не только она не является нашей, но и никакое усилие не позволило бы в действительности реконструировать ее, исходя из нашего ментального опыта взрослого белого цивилизованного человека. Концепция поистине совершенно новая, выгодно отличающаяся от предыдущих объективностью и строгостью, с которой она удовлетворяет двойному условию: дать нам понять особенности первобытной ментальности и не стереть их при этом.
Изложение этой концепции является предметом последующих страниц.
Для каждого примера, который я приведу касательно образов мышления и действий первобытных людей, я буду ссылаться на труды Леви-Брюля, где любознательный читатель найдет указание на источники. Отныне буква А будет обозначать
Глава I | Проблема и метод
I
Между верованиями и практиками, существование которых было констатировано в низших обществах, даже наиболее удаленных друг от друга, сходства слишком многочисленны, слишком поразительны, чтобы быть случайными, и вполне естественно допустить за фактически идентичными верованиями и практиками «наличие одного и того же ментального механизма, производящего одни и те же представления» (А, 10). Это означает одновременно, что факты дают нам право говорить о первобытной ментальности и сделать ее объектом общего исследования.
Безусловно, хотя низшие общества являются лишь разновидностями одного типа, эти разновидности представляют собой довольно разные этапы развития вида, и с этой точки зрения польза, необходимость монографий, где описывались бы ментальные особенности, свойственные отдельному низшему обществу или определенной разновидности низших обществ, не вызывают ни малейшего сомнения. Но это не причина закрывать глаза на напрашивающиеся сопоставления и отвергать