Люсьен Биар – Царь степей. Aspergillum Lуdiаnum (сборник) (страница 10)

Однако по выражению лиц и глаз окружавших его воинов Матюрен догадался, что никто его не понял. Тогда он прибегнул к другому средству. Подойдя к курившему, он поднял руку, сделал ею движение, как будто держит воображаемую трубку, и шевелил губами точно выпускает дым. При этом, с наслаждением потирая себе живот рукой, он несколько раз повторил:

– Ах как хорошо!

Наконец он был понят. Индеец, встав, почтительно поклонился и подал ему свою трубку. Матюрен, без дальнейших церемоний торопливо схватив трубку, затянулся несколько раз с видимым наслаждением, однако проворчал:

– Старый краснокожий! Испортил свой табак, подмешал к нему ладан! Но так или иначе, а все-таки вкусно!

Затянувшись еще раз, Матюрен протянул трубку обратно индейцу; между тем старый воин отказался взять ее, и подошедший в это время Летающая Рыба сказал Матюрену:

– Он дарит тебе трубку.

– Как?… Дарит?.. – радостно воскликнул матрос. – Ну, честное слово, что везде есть честные люди!

– Ты прав! – отвечал предводитель. – Нужно тебе знать, что этот Мизок – храбрец каких мало. Шнур на его волосах имеет уже двадцать шесть узлов – это число белых, убитых им пулями, стрелами и ножом.

Матюрен почувствовал, что мороз пробежал у него по коже, и поглядел на трубку недоверчиво, но тотчас же опомнился и с решительным видом, положив ее в карман, направился обратно к палатке. Проходя мимо сидевших повсюду кучками индейцев, он обратил внимание, что у всех без исключения были такие же шнурки с узлами, зловещее значение которых он только что узнал. Однако у редкого из воинов оказывалось более трех узлов.

– Быть может, этот старый черт дал мне свою трубку с намерением отобрать ее у меня на днях, убив меня ради еще одного узла на своем шнурке? – пробурчал матрос. – Ну, это еще посмотрим, удастся ли ему!

Ночь наступила, и индейцы улеглись спать у костров.

Небо было ясным; воздух теплый и влажный, и мертвое безмолвие нарушалось только легким топотом лошадиных копыт и плеском волн на песчаном берегу.

Около восьми часов вечера после продолжительной беседы, посвященной главным образом обсуждению средств и возможности освобождения из плена, потерпевшие крушение тоже задумали последовать примеру индейцев и предаться укрепляющему сну. Ноги Рауля приходили уже в прежнее состояние, опухоли почти не было, но все же, отправляясь в палатку, он опирался на руку жены.

Немного ранее восхода солнца пленники проснулись, разбуженные каким-то необычайным глухим гулом. Этот гул, несколько похожий на бой барабана при погребальной процессии, становился все громче и громче. То был сигнал, так как тотчас все индейцы повскакивали на ноги. С восходом солнца они уже сидели на конях, которые, будто радуясь, что им развязали путы, весело ржали, прыгали и взвивались на дыбы. Теперь, горячась и топая, животные и вовсе не имели того унылого вида, как вчера на пастьбе со спутанными ногами. Чтобы их успокоить, ловкие и искусные всадники пускали коней во весь опор, поднимая на всем скаку то горящую ветку, то какой-либо иной предмет или срывая цветок. Пленники с живым любопытством глядели на это всадничество. Вскоре они заметили приближение легких носилок из бамбука, отделанных изящной материей, вышитой золотыми и серебряными нитями. Пара белых лошадей везла эти носилки.

По приказанию Летающей Рыбы Матюрен и Бильбоке подняли Рауля и поместили того на подушках носилок.

Затем подвели Валентине небольшого коня с седлом, украшенным жемчугом и изумрудами. Молодая женщина, приглашенная предводителем сесть на лошадь, будучи очень искусной наездницей, быстро взобравшись, заставила животное танцевать и взвиваться на дыбы, а затем поехала около носилок мужа. Подвели также лошадей Матюрену и Бильбоке. Последний живо взобрался на седло, но Матюрен, недоверчиво поглядев на коня, отошел от него шага на два и, вдумчиво почесывая за ухом, подошел к Летающей Рыбе.

– Разве воспрещается идти пешком?

– Ничего не воспрещается! – отвечал предводитель. – Но каким же образом ты пойдешь пешком? Мы все будем ехать то вскачь, то рысью. Может, тебе лошадь не нравится?

– Лошадь-то мне не скажу чтобы не нравилась. Но взбираться на такую «палубу» я не умею. Мне раз в жизни пришлось испытать такого рода удовольствие. Хотя меня и уверяли, что никакая опасность не угрожает, пока я твердо буду держать руль, то есть я хотел сказать, поводья, однако не успел я отъехать на два кабельтовых от места, как уже потерпел кораблекрушение.

– Так ты не умеешь удержаться на лошади? – с сильным изумлением спросил индеец.

– Сознаюсь в этом, нисколько не стыдясь, – отвечал матрос. – Да я и раньше тебе уже говорил, что рожден на воде и для воды, и эту жидкость признаю своей естественной и родной стихией.

Летающая Рыба громко рассмеялся и затем, подумав немного, подозвал одного из всадников, которому отдал какое-то приказание, и сказал Матюрену:

– Будь спокоен, будет сделано как следует.

Моментально спина лошади была освобождена от множества имевшихся на ней вьюков, и на их место четыре индейца усадили Матюрена, привязав его к поясу сидевшего на коне всадника, который тотчас пустил свою лошадь вскачь. Между тем носилки, прикрепленные к паре белых лошадей, в сопровождении Валентины и Бильбоке уже быстро двигались вперед вдоль долины. Сильно были изумлены и встревожены Рауль и Валентина, а еще более Бильбоке, когда увидели мчавшегося мимо них индейца, за спиной которого сидел Матюрен, для большей безопасности крепко обхвативший всадника обеими руками. Бильбоке в первую минуту хотел следовать за своим крестным, но тотчас опомнился, так как его долг был оставаться около капитана и его жены. Туча пыли поднялась над равниной, и место лагеря, такое оживленное со вчерашнего дня, стало снова пустынным и заброшенным.

Мицтеки, скакавшие во главе отряда, мчались как ветер, очевидно соперничая быстротой коней. Они ехали лесом к горам, повернувшись спиною к морю. Когда замечали, что далеко оставили за собою весь остальной отряд, ехали шагом, пока не настигала их отстающая часть отряда. Тогда снова мчалось впереди несколько всадников, вероятно, для разведки местности. Всадники, везшие носилки, продвигались умеренной рысью и замечательно ловко попадали в такт, так что покачивания были весьма незначительны, если сколько-нибудь почва оказывалась гладкой и не ухабистой. В арьергарде отряда человек двадцать индейцев окружили табун лошадей, часть из которых несли на себе легкие ящики, покрытые сухими кожами. Но большая часть коней ничем не была нагружена. Это были запасные лошади, на случай, если под всадником конь сломит ногу или что иное, тогда всадник мог выбрать себе любого коня, а бедное раненое животное покидалось на месте. В первые минуты оно силилось подняться и последовать за другими, но потом падало на землю, обессиленное, и, грустными глазами глядя на окружающих, испускало крик отчаяния.

Жара становилась невыносимой, и казалось изумительным, что эти дикари подвергались с обнаженными головами палящим лучам солнца. Но дело в том, что Провидение, все предусматривающее, снабдило их такой обильной растительностью на голове, которая благодаря, кроме того, особому способу уборки волос, предохраняла их от вредного воздействия солнца.

Около трех часов пополудни доехали до большого леса и расположились на отдых в лагере, уже приготовленном вырвавшимися вперед разведчиками. Лошадей повели под тень деревьев около небольшого озерка и по прошествии некоторого времени, напоив их, снова отвели на поляну, где, спутав ноги, предоставили свободу пастись, где угодно. Палатка была поставлена в несколько минут, и Бильбоке бросился разыскивать своего крестного. Но едва он прошел несколько шагов, как увидел, что Матюрен, прихрамывая, вышел из лесу, направляясь к палатке. Подойдя к крестнику, он спросил его:

– Все ли цело; все ли на месте в моем теле?

– Все цело, крестный, никакой поломки не заметно!

– Так вот, паренек, что я скажу тебе; это делает большую честь плотнику, построившему мое кренгование.

– Разве вы упали?

– Нет, здоровенный детина, к которому я пришвартовался, был точно привинчен к своему седлу. Что касается меня, так крепко сидя на корме, я не прижимался к мачте, меня валяло с штирборта на бакборт, и я подскакивал, точно карась на сковородке. Но зато я многое узнал в течение этой «навигации». Знаешь ли ты, куда мы направляемся?

– Присоединиться к этому предводителю, которого зовут Тейтли, взявшему нас, по-видимому, под свое покровительство.

– Ошибаешься, Бильбоке! Мы отправляемся на войну.

– На войну? Разве это вам сказал всадник, на крупе лошади которого вы сидели?

– Нет! Как и все ему подобные, он говорит только носом и выражается на таком жаргоне, что ровно ничего не разберешь. Нет! Сам господин Летающая Рыба сказал мне это. Вот уже могу сказать, что хоть дикарь, но этот человек весьма благовоспитанный. Каждый раз, как ему возможно было, он подъезжал к моему вознице и справлялся о моем здоровье. Не говоря уже о том, что этот милый человек не украшает свою голову отвратительным шнуром с узлами, о котором я уже тебе сообщал. Так вот, говорю же тебе, что сам Летающая Рыба ткнул меня носом в тот курс, которого мы держимся. Все эти воины, как они себя величают, отправляются к одной деревне, землю которой захватили белые, и ранее чем через неделю в этих окрестностях окажется немало разбитых черепов.